Чебурашка

Ну, ладно, моя непостоянная и ветренная подруга, всё равно не уйдёшь, всё равно попадёшь в мои объятья. Впрочем, говорить себе можно, что угодно, да только вот такое её поведение…

Блин, мы ведь с ней в общем деле, отношения наши стали из-за этого более тесными, а она смеётся над тупой шуткой? Капец! Надо сказать, это крайне неприятно. Не то чтобы что-то ёкало, замирало или стонало, но типа, как железом по стеклу… Хочется плечами передёрнуть.

— А ты остряк, — хмыкаю я, не подавая вида, что меня это задевает и вообще не глядя на Вику.

— А-ха-ха… — со смехом перебивает Цеп. — Это ты палку не перегибай! Кто-то палку кидает, а ты перегибаешь, в натуре, как шею гусаку! А-ха-ха! Туда-сюда-обратно!

— А то, — продолжаю я, — мне придётся во всеуслышанье рассказать о твоих пагубных пристрастиях.

Я улыбаюсь, потому что знаю, меня сейчас обязательно попросят поведать, что это за пристрастия.

— Чё-ё-ё⁈ — надменно тянет Цеп. — Ты берега что ли попутал⁈

— Расскажи! — требует Луткова и остальные подхватывают.

— Нет, чуваки, — смеюсь я, — И чувихи тоже. Не могу, это слишком уж личная информация. Слишком чувствительная и слишком деликатная.

— Колись! — требует Вика.

— Ты чё, в натуре⁈ — свирепеет Цеп, наступая на меня.

— Пока ещё ничего, — с независимым видом пожимаю я плечами. — Не переживай, я никому не скажу, что тебя с недавних пор, после того, как вскрылись некоторые подробности, пацаны начали называть калоедом.

Словечко-то смешное и все начинают хохотать в голос. Даже я посмеиваюсь. А вот Цепень не смеётся. Ему почему-то несмешно. Похоже, отсутствует чувство юмора. Напрочь отсутствует.

Он дёргается вперёд, глаза наливаются кровью, и в них появляется отчаянная решимость.

— Нет! — сквозь смех восклицает Вика. — Не вздумай! Ты понял? Не смей!

Я уже начинаю готовиться к неминуемой взбучке, но Цепень вдруг отменяет атаку.

— Ладно, ребят, — киваю я. — Мне пора. Вы, главное, никому не говорите. А то неудобно получится. Ну, и мороженым особо не увлекайтесь. Алику, кстати, шоколадное купите.

Все угорают, а Алик злобно скрежещет зубами, и от этого все начинают угорать ещё сильнее.

Придя домой, я заношу рукописи быстро переодеваюсь, засыпаю штаны порошком и заливаю водой, а потом опять ухожу. Бегу я к дяде Вите, нашему дворовому кумиру.