Чехов. Книга 10. Грехи отцов

— Чего она от нас хочет, вашество? — пробурчал Фома и недовольно поморщился. — От нее немного пованивает.

Я понимал, что чутье кота позволяет Питерскому ощущать ароматы, которых я не был способен уловить. Впрочем, девушка не услышала слов помощника и, отбросив за спину влажную косу, продолжила:

— Вы не могли бы меня подвезти до города? — Она закусила губу, подумала немного и добавила: — Не хотелось бы оставаться тут и стеснять добрых людей. И просить господина Зи… Морозова мне неудобно.

— А меня — удобно? — я сощурился, ожидая, пока Елена Анатольевна поднимет на меня глаза.

— Пожалуйста… — выдавила она из себя и густо покраснела. — Я буду вам обязана…

— Пустое, — великодушно отмахнулся я. И предложил перед тем, как поднять стекло: — Садитесь.

Казалось, Елена на секунду растерялась. Наверняка она привыкла к тому, что двери перед ней почтительно распахивают, но я не собирался выходить для этого из машины. И княжна, как только отмерла, сама открыла дверцу и быстро юркнула в салон.

— Спасибо, — тихо проговорила она, обхватив себя руками.

— Там есть вода, если вас мучает жажда, — неожиданно мягко обратился к ней Питерский, бросив на нее взгляд в зеркало заднего вида. — И орешки. Я нарочно для Павла Филипповича прикупил в хорошей лавке.

— Спасибо… — рассеянно повторила княжна.

Машина тронулась с места и покатилась по дороге. Вдоль асфальтовой полосы какое-то время бежала огромная длинноногая собака, которая, скорее всего, и была тем самым волком — зверем шамана Коли.

— Мне понравилось у Зимина, — добродушно сообщил Фома. — Они выбрали хорошее место для дома. Неподалеку протекает речка — годный водопой для лошадей. А видели бы вы их лес! Там такие занятные тропы. Грибов после дождя будет уйма. Да еще такие травы и ягоды там растут…

— То есть, вы зовете его по старой фамилии? — подала голос Свиридова.

— Большую часть жизни Стас Александрович был Зиминым, — ответил я. — И между собой мы продолжаем звать его порой по старой памяти. Сам он не против этого.

— Безродный, который получил желаемое признание, не возражает против этой позорной фамилии? — удивилась Елена.

— И я этой бабе предложил орешки! — возмущенно фыркнул Фома.