Человек хотел добра

И в ту же минуту давно подсматривавший за ними в замочную скважину Федька Сыроегин закричал от двери:

— Ага! Жених с невестой! Жених с невестой!

Валерка оттолкнул Марусю и помчался за Федькой. Но тот тенью мелькнул в коридоре и скрылся в учительской.

Какой пример из задачника ни назовет Елена Григорьевна, Ромка моментально решает его в уме. И напрягаться ему не приходится.

Одноклассники восхищаются, кое-кто завидует: откуда у Белосельцева Ромки появились такие способности по арифметике? Удивительно?

— Очень хорошо, — хвалит его Елена Григорьевна.

И она торжественно, как стихи, читает условие.

Она читает, а Ромке уже известно, с чего надо начинать и чем кончить.

Радуется Ромка, гордится собой. Так ему легко дается задачка.

Вот Елена Григорьевна усаживает Ромку за свой учительский стул и обращается к классу.

— Ребята! — говорит она. — Сегодня Белоселъцев показал, как вы должны учиться все без исключения. Я всегда думала, что он самый прилежный мальчик в нашем классе.

Тянется Ромка из-за учительского стола: пусть все смотрят, какой он хороший, славный, Елена Григорьевна гладит его по маковке. Рука у нее теплая, ласковая.

Вдруг она берет мел и выводит в Ромкином дневнике махонькую пятерку. Первую пятерку по арифметике за все время учебы!

Ромка испуган. «Чернилами надо. Сотрется…» — хочется крикнуть ему. Он раскрывает рот и с ужасом убеждается, что голос пропал. И тут раздается звонок.

Дребезжит он долго, надоедливо и будто над самым ухом.

Сразу пропал и класс, и Елена Григорьевна, и махонькая пятерка, выведенная мелом. Ромка проснулся, разочарованно смотрит кругом.

Будильник показывает восемь часов утра. Листок численника говорит, что наступило воскресенье.

Все сразу вспомнил Ромка. Вчера Елена Григорьевна предупредила ребят: в понедельник контрольная но арифметике. Ромке она сказала, что если он напишет на четверку, то, пожалуй, она выведет ему за четверть хорошую оценку.

Только подниматься в такую рань нисколько не хочется. Спать бы до десяти, в школу бежать не надо. Но раз решил, хочешь не хочешь — вставай.

Сквозь дырку в оконной занавеске пробился тонкий луч солнышка. Прямой, как стрела, он вонзился в начищенный самовар, стоявший на столе, и рассыпался на мелкие ослепительные брызги. Луч потихоньку подвигался.