Витрина эта была сокровищницей не бог весть каких богатств — бутерброды, масло с которых и ножом уже не соскоблить, с засохшей килькой, с таким же засохшим сыром, а испеченные еще на прошлой неделе тминные булочки стучали как баранки.
Войдя в ларек, Зутис сразу оценил обстановку и ловко пристроился в конец очереди за широкоплечим пожарником в новой форме. Сам себе он казался очень важным и таким же важным хотел выглядеть перед остальными.
Затаившись за открытой дверью, Зутис выжидал, пока вдоль прилавка выстроится очередь нужной длины.
Встав за пожарником, он оказался как раз возле края витрины, который был дальше всего от буфетчицы.
Следя за каждым ее движением и одновременно стараясь угадать, не посмотрит ли она на витрину, Зутис положил руку на прилавок, прижал пальцы к стеклу витрины и начал осторожно ее отодвигать. Образовалась щель, и он просунул туда руку, дотянулся до тарелки с тминными булочками — они были ближе других. Их удалось коснуться лишь самыми кончиками пальцев и, будь они не черствыми, а мягкими, может, их удалось бы не только коснуться, но и удержать.
Дальнейшее произошло в мгновение ока — булочка со стуком упала на пол, буфетчица вскрикнула: «Ого!» — Зутис кинулся к дверям, но пожарник обернулся и схватил его сзади за куртку. Молниеносно и резко, словно поймал мышь.
Последовала реакция присутствующих — те, кто больше других выпили пива, решили блеснуть знаниями из области педагогики.
— Надрать уши! Да как следует!
— Отколошматить да сдать в милицию!
Путь к дверям был отрезан, рука крепко держала Зутиса за шиворот.
Любители пива негодующе шумели. Ждали, кто первым отвесит затрещину, чтобы последовать примеру, но, к счастью, настолько пьяным никто не был. Может, ждали решения буфетчицы, в конце концов, ведь это ее хотели обворовать.
Зутис тихо заскулил, глотая злые слезы. Слезы осознанного бессилия. Волосы у него сбились в грязные космы, руки давно не видавшие воды, были черны. Слезы оставляли на некрасивом прыщавом лице светлые дорожки.
Двухцветная, сшитая из старых одеял, куртка — все, на что была способна мода при послевоенной бедности, — полуразвалившиеся теннисные тапочки на босу ногу — таким он стоял теперь перед своими судьями. Под ложечкой у него сосало от голода.
Буфетчица обошла прилавок, взяла мальчишку за ухо, но не дернула.
— Сколько тебе лет? — спросила она.
— Одиннадцать, — всхлипнув, соврал Зутис. Ему уже исполнилось двенадцать.
