Цауна-отец хромал по двору, опираясь на палку, и мешал Зутису работать. Он всегда подкрадывался сзади и как надзиратель следил, не бездельничает ли Зутис; или приносил где-нибудь подобранную гайку, бросал в ящик для инструментов, и приговаривал:"
"— Достанется тому, кто вещи разбрасывает! Ужо я поймаю!
Хотя и так было ясно, что на такое способен только пролетарий Зутис — только он может это сделать, да и делает он это сознательно, чтобы разорить хозяина.
Во время войны Цауны всплыли на поверхность, как кружочки жира всплывают в закипающем супе.
Еще за несколько дней до приближения линии фронта к Риге Цауна был всего лишь калекой, который хлебал чечевичный суп и трясся за свою припрятанную лошаденку. Но однажды ночью, когда артиллерия громыхала уже совсем близко, а советские самолеты густо «развесили» над городом «свечки», к нему примчался извозчик Сайсмакс, который жил недалеко от центра, поэтому припрятать лошадь ему не удалось.
— Уехал Ринтелис, — поведал он. — Удрал в Германию.
— Ну и что?
— Запрягай, нечего чтокать! У него в сарае полным-полно досок!
— М-м-м-м, — замычал Цауна.
Доски ему были нужны, но и страшно тоже было. — А вдруг он вернется?
— Не вернется. Его зять жидов расстреливал.
— М-м-м-м… Как бы не вляпаться в дерьмо… — Но в уме уже прикидывал, в какую телегу запрягать.
— Скажу, что эти доски он мне перед отъездом отдал.
— Ладно, тогда поехали…
Сарай даже не был заперт. Они увезли три воза.
— Хорошо, что мы приехали, иначе забрал бы кто-нибудь другой, — сказал Сайсмакс для самооправдания.
— Конечно! — согласился приятель.
Никогда до сих пор ничего чужого они не брали, но в это утро, когда последние доски были уже погружены, они с жадностью глядели на другую сторону улицы, где в глубине, за большим старым фруктовым садом виднелась рыжая стена большого особняка. В нем жил директор какого-то департамента.
— Этот тоже, наверно, драпанул…
— Там, поди, дворник, сволочь, все подгреб.
— Нет, кажись, и дворник исчез… Да ведь он и не жил здесь.
Моя старуха все разнюхает.
Следующей же ночью они взломали дверь черного хода в особняк и, спустившись в полуподвал, очутились в просторной кухне.
Выключатель находился у самого дверного косяка.
Такой большой кухни Цауна никогда раньше не видал — больше, чем весь его дом. Над плитой, на белой кафельной стене, висели начищенные до блеска кастрюли, и сверкали одна ярче другой.
Цауна и Сайсмакс стояли, сраженные порядком, в каком тут все было оставлено.
