Не искала встреч и Ирена, хотя два-три раза она, как подумал Вильям, специально поджидала у окна, когда он будет проходить через двор, потому что они встретились в подворотне. В первый раз — это была случайность — он выходил вместе с Константином Ивановичем, в другой — он уже умышленно искал себе попутчика.
Накануне Женского дня Вильяма одолевали угрызения совести, и он послал Ирене большой букет белых мимоз, которые купил утром по пути на работу.
Сперва Вильям купил один букет, но, поразмыслив, купил и второй — для немолодой уже женщины, которая пришла в помощницы вместо Ирены.
Он подумал, что так это не будет бросаться в глаза.
Работать кончили несколько раньше, в самой дальней комнате раскройного цеха женщины накрыли стол, каждая принесла из дома какую-нибудь закуску. Венцом всему было то, что Константин Иванович поставил на стол бутылку очень дорогого коньяка в честь прощания с «Модой» — с понедельника он уходил на заслуженный отдых. Он был весел, балагурил, смеялся, сверкая золотыми зубами, и совсем не был похож на пенсионера.
Главный инженер тоже пришла, пригубив рюмку, сказала, что и в других цехах веселятся.
— Только Ирена выпила лишнего, расплакалась, и ее пришлось отправить домой, — все это Валентина рассказывала, даже не взглянув на Вильяма.
— Какая Ирена? — спросила одна из настильщиц.
— Секретарша.
— А-а… Я только что видела ее у ворот с механиком Ромкой.
— Я попросила Романа, чтоб проводил, — объяснила Валентина.
— Ну, этот пощупает ее, — рассмеялась настильщица. — Этот свой случай не упустит.
Вильям задрожал от гнева. Он чувствовал себя так, словно у него что-то отняли, словно его ограбили. Он возненавидел Валентину, механика Ромку и Ирену. Но больше всего безрассудную Ирену. Ему казалось, что Ирена его обидела. Своим легкомыслием. Вечер был испорчен.
Часов около пяти стали расходиться — настоящий праздник у большинства был еще впереди.
Морозило, весны еще не чувствовалось.
Возле перекрестков машины, затормозив, скользили по асфальту. На улицах было полно народу — самые торопливые, чтобы обогнать других, ступали прямо в сугробы по краям тротуаров.
Вильям все еще злился на легкомыслие Ирены, на бабника Ромку, которого попросили ее проводить, но в конце концов решил, что все это к лучшему, если уж тому суждено случиться. И чем раньше, тем лучше. Рассудком Вильям мог с этим согласиться. Только рассудком.
