Остапчук охнул:
— Куда делись?
Николай Николаевич прищурился:
— Чего перепугался так, Иван Саныч? Сообщили на работу, они и отвалили обратно, в родные колхозы, шти лаптем хлебать. Рассчитали их, и шабаш, без претензий, без заявлений. Как ничего и не было.
Остапчук, красный, как буряк, ушел, ворча про блат и полное безобразие. Акимова Сорокин придержал:
— Сергей, тут из прокуратуры запросик пришел, с просьбой проверочку провести. Видишь ли, увээр номер семь выполнял работы для Кременецкого шахтуправления, и выполнил, что не может не радовать.
Утверждают, что позабыли военспецы трактор вернуть.
Ушедший Остапчук всунул голову в кабинет:
— Какого-какого управления?
— Кременецкого, а что?
— Ничего, — отозвался Саныч и ушел окончательно.
Акимов спросил:
— Что за трактор?
— Обычный трактор, СТЗ, сорок четвертого года выпуска, номер двигателя девяносто три. В общем, наведайся в часть и глянь, что да как в гараже. Выполнять.
— Есть.
Глава 12
Наученный предыдущим горьким опытом, Акимов отправился прямо в школу.
И поскольку никого знакомого, заслуживающего доверия, по пути не встретил, зашел скрепя сердце в библиотеку. Оля поприветствовала его с ледяной вежливостью и не отрывая глаз от заполняемых каталожных карточек:
— Здравствуйте, Сергей Палыч. Давно не виделись.
— Да уж, — буркнул он, — как сами-то?
— Вашими молитвами.
— Я не молюсь.
— Так и мы неважно. Вам, собственно говоря, что надобно?
— Оля, погоди, не ершись, — попросил Акимов. — Что у вас случилось, почему неважно?
Она подняла наконец глазища, прищурилась:
— А с чего важно-то должно быть, товарищ Акимов? Легко разве, когда человек сперва вертится вокруг, как, простите, кот вокруг сметаны, слова правильные говорит, что-то там обещает, а потом раз — и пропадает, как распоследний подлец?
— Так, все.
Сейчас не об этом…
— А я вот об этом! — заявила Ольга. Кончик носа у нее покраснел, глаза повлажнели, но было очевидно, что она настроилась вывалить все. — Совесть есть у вас, я спрашиваю? Какой прямой и честный, что твой баран! Что-то сам себе надумал, сам с собой посовещался и — пропал, как будто так и надо.
Это после того как мама ночей не спала, слезами заливалась, разрывалась между работой и больницей, нянчилась с вами… пентюхом и хамом!
— Оля!
— Что?
— Ну как не стыдно, а?
— Мне-то стыдно, — призналась она, — стыдно, что так в вас ошибалась, думала, вы человек, а вы, извините, сопля маринованная.
Помолчали.
— Полегчало? — прямо спросил он.
— Нет.
