"
"Кузнецов ввалился в кабинет, похудевший, синий от недосыпа, осунувшийся, в каком-то растянутом, штопаном свитере, старых галифе, — но какой-то сияющий, невероятно счастливый, улыбающийся. И с порога, даже не поздоровавшись, распорядился:
— Товарищ директор! Надо отрядить мужской пол, выгрузить мимозу!
— Что?!
— Мимозу же, мимозу, — нетерпеливо повторил он.
— Где?
— Там, там!
Вера глянула в окно: черная «Победа», битком набитая нежными веточками с несерьезными, трогательными, цыплячьего цвета шариками, собранными в кисти, была окружена людьми.
Кто-то удивлялся, хлопая себя по ляжкам, кто-то умилялся, утирая глаза, но никто без повеления не смел даже притронуться к этому невиданному чуду.
— Чаю хотите? — только и сумела спросить она.
— …еле успел на обратной дороге на Внуковский аэродром поспеть, к самолету из Адлера, — пояснял Максим Максимович, с наслаждением отхлебывая из стакана, — поспел, а то б расхватали мигом. Вы-то любите мимозы?
— Люблю, — пролепетала Вера Вячеславовна, отводя глаза.
— Угощайтесь, печенье Маша сама печет.
Максим Максимович расспрашивал, как понравилась премьера, помрачнев, уже рассказывал нехорошую историю, случившуюся в Кишиневе: вызвали на похороны давнего друга, и о том, что совершенно необходимо было на обратном пути что-то такое сделать исключительно хорошее, чтобы снова захотелось жить и работать.
«Какой ужас… как начать-то? Нельзя же просто так, без повода…» — мучилась она и вдруг, — о чудо, — услыхала:
— …теперь, как потеплело, можно приступать к расчистке, надо же глянуть, что там от нашей железки осталось.
Вера Вячеславовна глубоко вздохнула, набрала побольше воздуху и выпалила:
— Вот как раз об этом я хотела поговорить.
Выслушав ее, Кузнецов некоторое время сидел молча, глядя в стол. Потом неторопливо допил чай, отложил ложечку и спросил, по-прежнему не поднимая глаз:
— Не будем оживлять ветку?
— Нет, — чужим, охрипшим голосом отозвалась Вера Вячеславовна, — вот когда будет окно в плане, тогда…
— Когда будет окно… а до того пусть все будет так, как будет, пусть и тухло.
Так.
Она промолчала.
— Стало быть, все наши инициативы, все, что вне бюрократии, планов и графиков, чтобы труд людей облегчить, — все неправильно, а то и преступление?
— Нет, но…
— Мошенничество? Шулерство?
Гладкова молчала. Тягучая эта тишина требовала какого-то действия, и она встала, глядя в окно.
