Но суть в другом: при обыске у него, в комнате у сожительницы, нашли-таки вторую занавеску, разорванную. И что ты думаешь? Эксперт на шее убитой отыскал отпечатки, только такие маленькие, и не пальцевые отпечатки, а какие-то в сеточку. Следователь и задумался, попросил сравнить эти следы с тканью занавески — перекрестья-то и сошлись.
— Он ее через занавеску задушил?
— Ну да, чтобы, значит, как в перчатках. Вот если б не припомнила тетка про вторую-то тюлю — глядишь, и сорвался бы мальчонка. Вот тебе и мелочи. А тут баба целая у тебя пропала…
Тут тихий голос, который вот уже который год не сулил им ничего хорошего, спросил:
— И что за баба?
Глава 17
Это был Сорокин, непривычно румяный, гладко выбритый, отглаженный.
И глаз нормального, человеческого цвета, не красный. Главное: непозволительно, необыкновенно и настораживающе спокойный. Загадка его ледяной невозмутимости разрешилась быстро.
— Врачи сориентировали: не хочешь в ящик сыграть в обозримом будущем — плюй на все и не нервничай.
Сорокин огляделся, все сразу срисовал: стол, заваленный бумагами, помятый акимовский вид, явно не по процедуре изъятые вещдоки.
Молчание его было красноречивее любых воплей и, прямо сказать, угнетало.
— …я так рассудил: постараюсь на дураков не орать, — вздохнул Николай Николаевич.
Он перебрал несколько папок:"
"— Ну-ну… ага-ага. Ну вы… да, а вот если я, вашей милостью, на тот свет отправлюсь, то мне ж лучше: буду сверху на вас смотреть и поплевывать. И в связи с этим вопрос первый: что за детки у нас там, в клетке? Мало того, что разнополые, еще и шумные.
Сперва вопли: иуда, предатель, то да се. А как зашел, понимаете ли, с комиссией — сидят голубки в обнимочку, воркуют, она слезки проливает, он вытирает. В общем, идиллия. Остапчук, докладывай.
— Ограбление столовой ремесленного училища, — кратко отрапортовал Иван Александрович.
— Анька, само собой? — таким же манером уточнил Сорокин.
— Не Анька, а Анечка, — поправил его женский голос, низкий, с характерным акцентом. Выяснилось, что мужская компания украсилась Царицей Тамарой.
Вот и она сама. В возрасте, а гибкая, легкая в движениях, быстрая, глазищами сверкает, как молодая, и седина в черной короне лишь пробивается, подчеркивая вороные пряди. Под ветхим зимним пальто — белоснежный фартучек поверх темного строгого платья. Лицо у нее царственное, горделивое, тонкое, и ни морщинки не видно.
— Долго же вы добирались… — начал было Остапчук, но осекся под повелительным взглядом. «Да, характерец у дамочки».
