Выглянув из-за ширмы, он заговорил, но его голос утонул в полотне сорочки:
– Насколько я понял, вы объяснили увеличение селезенки тем, что на нее легла функция производства красных кровяных телец, которые больше не образуются в моей крови.
Сэр Джеймс даже не поднял головы и произнес с исключительной беззаботностью:
– Примерно так и происходит, да. Когда один орган перестает функционировать, его работу берет на себя другой.
– Так будет ли с моей стороны бестактно поинтересоваться, какой орган соизволит принять на себя эту функцию, когда вы вырежете мне селезенку?
Сэр Джеймс расхохотался над его остротой.
– Давайте решать проблемы по мере их поступления, хорошо?
Он был не из тех людей, подумал Уиттингем, которые отличались оригинальностью в речи."
"Впервые, с тех пор как заболел, Уиттингем захотел спросить доктора прямо, сколько ему осталось. Не то чтобы ему нужно было уладить какие-то дела. Он развелся с женой, отдалился от детей и теперь жил один, и его дела, как и его безупречно чистая квартира, находились в удручающем порядке все последние лет пять.
Теперь потребность узнать правду была чуть большим, чем простым любопытством. Он был бы рад услышать, что переживет еще одно Рождество – самое свое нелюбимое время года, – однако понимал, что вопрос прозвучит в высшей степени бесцеремонно. Сама комната была обставлена так, чтобы исключить подобные речи. Сэр Джеймс научил пациентов не задавать вопросов, ответы на которые могли бы их расстроить. Его философия – и Уиттингем был не склонен с ней спорить – заключалась в том, что пациенты сами со временем поймут, что умирают, и тогда физическая слабость позволит им перенести смертельный приговор легче, чем в момент, когда они еще полны сил.
Он никогда не верил, что надежда могла хоть кому-нибудь повредить. Кроме того, доктора могли ошибаться. Последнее утверждение скорее было традиционной данью скромности. Сэр Джеймс втайне не верил, что лично он может ошибаться, и он в самом деле был великолепным диагностом. Вряд ли его вина, подумал Уиттингем, что медицинская наука гораздо дальше продвинулась в диагностике, нежели в лечении.
Просовывая руки в рукава пиджака, он произнес реплику Браччано из «Белого дьявола»:
– «В смертельной боли пусть никто передо мной не называет смерть по имени: ибо это слово исполнено бесконечного ужаса».
Эту точку зрения сэр Джеймс, несомненно, разделял. И оставалось только недоумевать, почему он, будучи знакомым с произведением, не выгравировал эту фразу над дверным косяком.
