А если пить вино такого качества, да еще за счет Эмброуза, то еще лучше. Злость на самого себя за то, что поддался на провокацию Клариссы и разоткровенничался, уже начала проходить под воздействием алкоголя, постепенно уступая место спокойной эйфории. Его мысли стали необычайно ясными, а лица и слова окружающих словно переместились в другое измерение, и он наблюдал за их кривляньями чистым и насмешливым взором, как будто следил за актерами на сцене.
Саймон готовился сыграть для них и неуверенной рукой расставлял ноты на пюпитре.
Айво подумал: «О Боже, только не Шопен, за которым последует Рахманинов. И почему это, – недоумевал он, – Кларисса суетится вокруг юноши, намереваясь переворачивать страницы? Она же не знает нотной грамоты. Если она собирается, как обычно, применить метод, сочетающий доброту и жестокость, все закончится тем, что юноша сойдет с ума, как и его отец».
Роума в платье из тафты, которое показалось бы слишком детским даже на наивной девушке лет восемнадцати, с хмурым видом восседала на краешке кресла, как родительница на школьном концерте.
Что ей до того, как выступит юноша? Почему для кого-то из них это вообще имеет значение? Его нервозность уже передалась публике. Но он играл лучше, чем ожидал Айво, лишь изредка пытаясь скрыть ошибки при помощи излишне быстрого темпа и чрезмерного использования правой педали. Но все же его игра была слишком ориентирована на публику, чтобы слушатели могли получить удовольствие.
Выбор пьес был явно обусловлен желанием продемонстрировать технику, и во всем выступлении чувствовалось больше пафоса, чем хотелось присутствующим. К тому же он играл слишком долго. В конце Эмброуз произнес:
– Спасибо, Саймон. Что это за фальшивые ноты, между нами говоря? И где добрые старые песни?
Графин был уже на три четверти пуст. Айво еще глубже уселся в кресле и прислушался к голосам, доносившимся издалека. Теперь все собрались вокруг пианино, распевая известные сентиментальные викторианские баллады.
Он слышал контральто Роумы, которая неизменно запаздывала и слегка не попадала в ноты, и чистое сопрано Корделии, натренированное в хоре, немного неуверенное, но приятное. Он наблюдал за раскрасневшимся Саймоном, который склонился над клавишами с неистовым торжествующим напряжением.
Теперь он играл с большей уверенностью и чувством, чем когда выступал один. Наконец-то юноша получал удовольствие.
