Черная башня

— И все же у вас нет доказательств, что бюро сломал именно он?

— У меня вообще никаких доказательств нет, ни про кого. В коттедж приходила уйма народу. Уилфред, Хьюсоны, Хелен, Дот, Филби, даже Джулиус, когда приехал из Лондона. Не дом, а проходной двор. Все, что я знаю, — это что бюро заперли в девять часов вечера накануне смерти Майкла. И я нисколько не сомневаюсь в том, что Уилфреду очень хотелось самому проглядеть завещание и убедиться, что Майкл действительно оставил все, что имел, Тойнтон-Грэйнж. И сам Майкл замка не взламывал.

— Откуда вы знаете, миссис Хэммит?

— Потому что я нашла ключ после ленча в день его смерти. В том самом месте, где он его и хранил, — в старой жестянке из-под чая на второй полке буфета. Я сунула его себе в карман, чтобы не потерялся, когда Дот будет убирать коттедж. В конце концов, бюро довольно ценное, и замок надо починить. Между нами, если бы Майкл не завещал его Грейс, я бы поставила бюро к себе и хорошенько бы за ним приглядывала.

— И ключ до сих пор у вас?

— Ну конечно.

Никто о нем и не вспомнил, кроме вас. Но поскольку вы им так интересуетесь, можете забирать.

Она порылась в кармане юбки, и Дэлглишу на ладонь легло что-то холодное и металлическое. Миссис Хэммит открыла дверь и потянулась к выключателю. Внезапный свет заставил Дэлглиша зажмуриться, но уже в следующую секунду он отчетливо разглядел свою добычу: маленький серебряный ключик, привязанный к красной пластиковой прищепке для белья — такой яркой, что на миг коммандеру почудилось, будто его пальцы окрашены кровью.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПРЕСТУПНЫЙ УМЫСЕЛ

I

Оглядываясь на первую неделю, проведенную в Дорсете, Дэлглиш вспоминал ее как череду обрывочных картинок, столь отличающихся от последующих образов насилия и смерти, что казалось, будто его жизнь в Тойнтон-Грэйнж шла на двух разных уровнях и в разное время. Эти первые, нежные, картинки в отличие от резких черно-белых стоп-кадров из жестокого фильма ужасов были насыщены цветами, чувствами и запахами.

Он бродил по омытой морем гальке отмели Чезил: в ушах звенит птичий гомон и скрежет прилива, вдалеке на фоне неба вырисовываются черные скалы Портленда. Поднимался на склон гигантского земляного вала и потом — на открытую всем ветрам вершину: одинокая фигура, стоящая там, где в складках спрессованной земли сошлись четыре тысячи лет истории человечества. Сидел за поздним чаем в Дорчестере: за окном медленно тает в серых сумерках медовый осенний день.