Чёрная обезьяна

Один его напарник ухмыльнулся, другой смотрел на меня так, словно собирался повалить на асфальт и забить ногами насмерть.

— Нет, — ответил я, подумав.

— Нет, блядь, — передразнил старшой и пошел.

Тот, что хотел меня забить ногами, еще некоторое время стоял рядом со мной, у него подрагивало то одно веко, то второе.

— Ее убили, — обернувшись, сказал старшой громко.

Я обошел этого, с неврозом, и догнал старшого.

— Кто? — спросил я, пытаясь взять его за рукав, но при этом к рукаву не прикасаясь, потому что помнил, что нельзя.

— А чего? — спросил он таким тоном, которым мог бы сказать, например: «…Ты козлиный помет!»; но наши постовые всегда разговаривают только так, и я не удивился.

Я облизнулся и не нашел никаких слов во рту.

— Как про жену спрашиваешь, — хмыкнул он. — Ее сутенеры мочканули. На квартире тут неподалеку.

— За что? — шепотом спросил я.

— Загрубила им чё-то. Моя смена их задержала, черножопых. По горячим следам, — сказал он, и в его голосе послышалось удовлетворение. — Иди другой вставь, — посоветовал он.

Из-за железного забора, сжимая время от времени холодный прут, я следил, не появятся ли мои.

Зайти никак не мог: казалось, что все знают обо мне, всё знают про меня.

Начали подходить взрослые особи, зазывать своих: и то один двуногий кутенок, ликуя, выбегал из толпы, то другой.

Тех, кого искал я, не было нигде.

Может, их наказали, и они в группе сидят? Старая уборщица там ворчит, кубики разбросаны, пустые окна, подоконники белые.

Или что еще может случиться? Еще что случается? Какие случаи случаются еще?

Пляшущими руками полез в карманы, так размашисто, словно у меня их, этих карманов, штук шестнадцать повсюду, а не четыре.

На какую букву она у меня была записана? На имя? Может, как жена она записана на букву «ж»?

Нет ничего на «ж».

Или на «с» как «супруга»? Кажется, есть такое слово «супруга».

— Или сразу и на «с» и на «ж» как спутница жизни, — предположил я вслух, листая телефонную книжку, то прыгая с «а» до «э», до «ю», до «я», то подолгу топчась на сонорных.

Наконец, нашел — это было имя ненастоящее, смешное, выдуманное мной когда-то, быть может, в Средние века, когда сознание человека еще было цельным, иерархическим, когда самый язык еще излагал понятия, а не извращенные модернизмом представления о понятиях, каждое из которых только и может, что быть целью для пересмешничества.