Чёрная обезьяна

Но недоростки оттащили навес, потушили его, уложили крышу своими мертвыми и вновь придвинули этот пирог к самой стене.

— Мертвые не горят?

— Горят, — улыбался солдат. — Но недоростки показывают, что им не жалко даже своих мертвых.

Солдату принесли еды в котелке, и он стал жрать, не обращая внимания на мальчика.

С недоеденным куском во рту, глядя куда-то в сторону, он вдруг сказал:

— Они не умеют воевать, не умеют брать стены, ничего они не могут… Но у них нет страха, никакого…

Мальчик прислушивался к мычанью и блеянью убойного скота и видел несколько костров в стане малых людей.

Они тоже готовили себе пищу.

Вослед за ушедшим солнцем появилась первая моргающая звезда.

— На, — сказал солдат, подавая остаток варева в котелке.

Мальчик съел все, выскребая еду рукой.

— Ты правда был в походах? — спросил он, облизывая руки.

— А ты не верил? — оскалился в полутьме солдат.

Над ними пролетела одинокая стрела и упала в разожженный под стеною костер.

— Посмотри тут, — попросил солдат, поднимая подбородок и притягивая пугающуюся руку мальчика куда-то к своим скулам.

 — Эти две мозоли, на которых уже не растет борода, называются рогами. Чтобы появились такие рога, нужно носить шлем три года.

Мальчик отдернул руку и опять потрогал губы языком.

— Я ходил шесть лет из земли в землю, — сказал солдат, — и меня мучает только одно: я никогда не слышал языка, на котором говорят эти недоростки.

Как ночная остроклювая птица, пролетела еще одна стрела.

— А зачем ты менял свой кинжал? — спросил мальчик.

— Я? — засмеялся солдат.

 — Я его меняю уже три года, и он никак не уйдет от меня. Отец сказал, что если я поменяю сталь на хлеб, то потеряю честь, а если сталь на мясо — то сохраню. Истолковать отцовский завет дело нехитрое, но куда лучше сказанное отцом обмануть и миновать.

С крепостных стен то и дело бросали факелы, чтоб рассмотреть, не подходят ли малые люди к стенам. Может быть, они видят в темноте?

Когда мальчик закрыл глаза, эти факелы какое-то время падали вниз и там мутно горели — один, другой, третий, — но очередной факел упал и сразу потух.

Бухали бубны. Сочилась всё время мимо губ родниковая вода. Дикие пчелы уселись на дерево, и оно переливалось на солнце, как драгоценный камень. Мальчик рвал ртом щавель, и ему было кисло так, что глаза сначала нельзя было зажмурить, а потом раскрыть.

И снова забили бубны, а раскрыть глаза все еще было нельзя, невозможно, невыносимо, такой вот щавель и немного земли с ним.

— Вот они! Вот они! — кричал кто-то.