Весь наряд её был вызывающим, агрессивным, смахивал и на цыганский, и на гусарский одновременно. Короткополая приталенная волчья доха мехом внутрь висела на спинке кресла и тоже была покрыта аппликациями каких-то животных. Высокий воротник-стойку украшала объёмная извивающаяся змея, искусно вырезанная из коричневой кожи и поблёскивающая под мерцанием угольков печи. Хвост и хищный зуб, торчащий из открытой пасти, были застёжками.
— Я привела коней, — сообщила она. — Можешь забрать их.
Голос был надтреснутый, нежный, слетал с губ как бы невзначай и не соответствовал гордому профилю птицы.
— Спасибо, — не сразу отозвался Терехов. — Но ты же приехала не для того, чтобы вернуть лошадей.
— Верно, — она повернулась вместе с креслом и посмотрела прямо.
Блёклый свет за её спиной по-прежнему не позволил рассмотреть выражение глаз, показалось, что лицо застыло в маске пытливого ожидания.
— Как тебя называть? — спросил он. — Я слышал несколько имён: Ланда, Маргаритка, сова Алеф...
— Какое нравится, — обронила она.
— Отзовусь на любое...
— А настоящее есть?
— Алефтина.
— И что же ты хочешь, Алефтина?
Мысленно он приготовился ко всему, в том числе и к шизофреническому бреду о параллельных мирах, но ответ прозвучал неожиданно просто:
— Показать свои картины.
— И всё? — непроизвольно вырвалось у Терехова.
— Да, пока всё.
Чтобы загладить этот неуместный возглас и скрыть разочарование, Терехов снял бушлат, протиснулся к мерцающей печке и заговорил отрывисто:
— Кстати, видел твои картины. В папке нашёл.
Я не большой специалист в живописи. Но там какие-то странные животные, существа...
— Это наброски! — ревниво перебила она.
— А почему ландыши не белые — разноцветные?
— Я так вижу, — был вполне ожидаемый ответ художника.
— Ну да, понимаю... Свобода творчества!
Чувствовалось, что Ланда была не намерена обсуждать сейчас свои творческие взгляды, и в голосе послышался осторожный напор:
— Ты готов посмотреть мои полотна?
Он пожал плечами.
— Давно не бывал на выставках...
Отказывать было неуместно, да и невозможно, особенно после того, как она снизошла и явилась сама, вероятно, наказав своего слугу Мундусова.
Однако и лететь к ней во всю прыть на ночь глядя, дабы взглянуть на её картины, тоже было нельзя. Терехов и в самом деле мало что понимал в живописи, тем паче в такой, наброски и акварели которой видел. Было время, когда курсантов развивали духовно, возили по галереям и выставкам, но на том всё художественное развитие и закончилось.
