Он уже отвёл запоры, когда в дверь осторожно постучали, и незнакомый голос окликнул его по имени.
— Кто там? — спросил Терехов, распахнул дверь и чуть не сшиб с лестницы человека.
Скорее всего, он был из ряженых: такие приезжали на плато нечасто, но выглядели весьма красочно — в расшитых рубахах, подпоясанных кушаками, холщёвых портках и сапогах. Кто поскромнее, привозили наряды с собой и здесь уже облачались, водили хороводы, пели, устраивали некие ребячьи игрища, стучали в бубны и дудели в рога.
Однажды сдержанный Сева Кружилин, тогда ещё совершенно здоровый и нудный, не вынес плясок, подошёл и сказал: дескать, не гоже вести себя так в зоне покоя, то есть на кладбище.
И получил ответ, будто здесь не кладбище, а место силы, и ещё посулили дать по зубам, если будет мешать отправлять купальский обряд. Оказывается, туристы приехали справлять праздник, всю ночь купались нагишом в ледяной воде и палили костры.
На лестнице оказался юноша лет двадцати, худой и длинный, нарядом напоминающий лубочного Петрушку, даже портки красные.
— Выходи, Андрей! — тоном Сорочинского ярмарочного зазывалы провозгласил он. — Время ли спать, когда волшебная ночь! Приглашаем к нашему костру!
Украинский акцент и распев были знакомы, поскольку на Ямале работали бригады хохлов из Харькова, Чернигова и даже знаменитой Диканьки.
— А ты кто? — спросил Терехов.
Панибратство незнакомых людей, даже наигранно весёлое, его коробило и вызывало чувство неприятия. Следовало бы давно привыкнуть к правилам гражданской жизни, однако в мозгу гвоздём сидело понятие об офицерской чести, навечно вбитое в училище.
Этого украинского Петрушку ничто не смущало.
— Иван-царевич! — представился он. — Зашёл на огонёк! Позвать на праздник!
Обликом и гримасничанием он более походил на мультяшного Ивана-дурака.
— Спасибо, некогда по гостям ходить, — пробурчал Андрей. — Вы там мою лошадь не спугнули?
Про лошадь потешник не услышал, но вдруг сказал серьёзно:
— Боярин тебя кличет. Идти треба!
То ли встреча с Ландой в подземных чертогах и её художественная галерея, то ли трудный разговор с бесконечно несчастным однокашником, то ли всё это вместе поколебали стойкий иммунитет Терехова к беспардонности гражданского существования — этот ряженый хохол завёл его с полуоборота, хотя у него и в мыслях не было ссориться с туристами.
— Пошёл бы ты вместе со своим боярином, — всё-таки сдерживаясь, сказал он. — Топай отсюда!
И захлопнул дверь перед его носом.
