Сеня позвонил как-то, раздобыв новый номер ее мобильного:
– Что, сучка, страшно? Играет очко?
– Свое побереги! – нахально посоветовала она. – Ты еще пожалеешь, что со мной связался.
Он заржал, нимало не напуганный этой угрозой:
– Ты на кого тявкнула сейчас, мочалка? Погоди, доберусь – пополам порву, будешь самой дешевой девке завидовать!
– Отвали, импотент! – фыркнула Коваль, бросая трубку.
Этим же вечером, когда Марина возвращалась из города, кто-то шмальнул из «мухи» в идущий впереди джип ее охраны. Саня едва успел свернуть с дороги, дернув «мерин» так, что Коваль, вылетев между сидений, разбила лоб о приборную доску.
Кровь заливала ее лицо, перепуганный Волк пытался приложить ко лбу платок, а Касьян орал с первого сиденья:
– Что ж ты, бля, не пристегнул ее?!
– Заткнитесь все! – рявкнула Марина, сама закрывая куском ваты из аптечки рваную рану на лбу. – Что с машиной охраны, видит кто-нибудь?
– Горит, на фиг! Там все кончено, жарятся пацаны, – сказал Касьян, вытирая лицо. – Вам в больницу надо, Марина Викторовна.
– В город нельзя. Гони в Раздольный, Саня, там медчасть есть, я в ней работала, еще когда в институте училась.
В поселке Раздольном они сильно нашумели, ворвавшись в деревянный барак фельдшерско-акушерского пункта. Обалдевший молодой парень-фельдшер, глядя на Маринино залитое кровью лицо и некогда белое пальто, а также оценив пистолеты и зверские морды телохранителей, согласился зашить рану.
– Смотри – будет неровно, тебе сделаем такой же! – пообещал Касьян, усаживаясь в углу перевязочной.
– Я… постараюсь… – пробормотал фельдшер.
– Не стараться надо, дружбан, надо сделать! Моя хозяйка – женщина красивая, сам посмотри, нельзя ей лицо уродовать! – внушал телохранитель, поигрывая пистолетом.
– Засохни! – велела Коваль, сбрасывая пальто прямо на пол и ложась на операционный стол. – Много он нашьет трясущимися руками!
…Через час они ехали домой. Лоб Марины украшала повязка, уже слегка пропитавшаяся кровью, голова кружилась, подступала тошнота. «Сотрясение», – подумала она, отключаясь.
Пролежав в отключке всю ночь и перепугав Мастифа так, что у него произошел сердечный приступ, Коваль пришла в себя. Лоб болел невыносимо, повязка присохла. Марина меняла ее сама, шипя и извиваясь от боли, попытавшись хоть как-то уменьшить свои страдания стаканом текилы. Увлекательный процесс был прерван телефонным звонком.
– Привет, любимая, – услышала она в трубке голос, от которого сердце забилось чаще. – Узнала?
– Узнала.
