И я уже не знаю, осталось ли во мне хоть немного белого и чистого, или всё хорошее давно сожрано чёрными страстями.
В основании колокольни устроены большие, вытянутые по высоте, ворота для въезда во двор. Они закрыты толстыми деревянными створками, в одной из которых прорезана дверь для прохода."
"Я толкаю эту дверь и она легко подаётся. Прежде, чем войти, я оглядываюсь назад, на одинокую чёрную «Волгу» стоящую на Крестьянской площади. Постояв мгновенье и кивнув, я поворачиваюсь к двери и делаю шаг. Вхожу в неё и оказываюсь в тёмном проезде.
Делаю ещё несколько шагов и останавливаюсь. Ставлю чемодан на землю и, подняв голову, произношу:
— Се человек.
— Иди вперёд, человек!– раздаётся приказ и разлетается эхом, отражаясь от голых стен. — Чемодан не забудь.
Я толкаю ворота с другой стороны проезда и оказываюсь во дворе.
— Ступай прямо!
Передо мной стоит парень в спортивном костюме и короткой куртке. В руке пистолет. Он стволом показывает, куда мне следует двигать. Внутренний двор представляет собой печальное зрелище.
Ржавые бочки, груды пиломатериалов, кучи песка, осыпающиеся стены строений и выбитые окна.
Я прохожу мимо него. Рожа круглая, в оспинках, глаза цепкие, на голове спортивная шапочка.
— Направо! — командует он.
Иду вдоль низкого строения, упирающегося в полуразрушенную церковь у северной стены. Конвоир следует за мной.
— Поворачивай налево! Вдоль здания!
Делаю, как велено. Идём вдоль длинного здания с дверями. Должно быть, это кельи монахов и камеры для узников в более позднее время.
— Стой! — командует конвоир. — Открывай дверь. Заходи.
Я захожу в довольно просторное и тёмное помещение со сводчатым потолком. В нос бьёт затхлый земляной запах. Глаза перестраиваются и я вижу Марину, стоящую в центре комнаты. Она держит пистолет в одной руке и рацию в другой. А у задней стены на стуле под почерневшей, едва различимой иконой Богородицы сидит Наташка. Сердце запекается. Правая рука прикована наручниками к кольцу в стене, губы разбиты, на подбородке засохшая кровь.
— Егор! — горячим шёпотом выдыхает она.
— Ты цела? — спрашиваю я.
— Да…
— Не бойся, Наташ, всё хорошо. Сейчас пойдём.
— Тихо-тихо, голубки, — смеётся Марина. — Ещё рано радоваться. Ты оптимист, я смотрю. Всё принёс? Руки подними. Она-то цела, а вот я пострадала. Придётся тебе заплатить за это.
Я опускаю чемодан и поднимаю руки. Смотрю на неё. Куртка на плече порвана и, судя по утолщению на рукаве, там повязка. Ну, а как ты хотела.
