— А вот тебе, Михайло, пока что не особенно — не из особой подозрительности характера, а потому, что в деле ты пока что не проверен и ничего полезного от тебя еще не было. Вот и заслужи мое доверие. Должны справиться ключики, — сказал он убежденно, фанатично прямо-таки. — Если вернешься и скажешь, что не получилось, запорю…
— И что ж мне делать, если там и правда что-то интересное? Под полой вынести, что ли?
— Вот этого как раз не следует, — сказал Кушаков. — Не дай бог, заметят утром, возьмут да перепрячут неведомо куда, пока ты до меня будешь добираться… Осмотрись там, ясно? Все осмотри, во все щели загляни.
Бумаги почитай, если есть какие вещички — осмотри со всем прилежанием, только руками не трогай, а то мало ли что… Потом донесешь подробно, — он понизил голос, хотя подслушать их здесь никто не мог. — Объясняю, как на духу: мне, Михайло, если ты еще не понял, нужны бумаги или вещички, которые можно пристегнуть к колдовству, ворожбе, кудесничеству и прочему чародейству.
— он улыбнулся прямо-таки мечтательно. — Мне не просто чутье — жизненный опыт вещует, что этакого добра там немеряно, хоть возом вывози… Уж Брюсово-то наследство с добавлением стараний покойного Барятьева… Короче говоря, проникнешь туда и все осмотришь, благо будет у тебя целая ночь. Прихвати фонарь и поболе свечей, да смотри в оба, чтобы воском не накапать и не оставить каких других следов… Придешь с чем-то полезным — дальше будет совсем просто. Пошлю роту солдат с оравой моих молодцов, возьмем домишко лихим налетом так, что никто там и опомниться не успеет.
И будет тебе, дурню, великая честь: свидетельствовать перед самой государыней. Дескать ты, благородный и чистый душою вьюнош Михайло, попал к Федьке на службу, ничего плохого не подозревая, да обнаружил там сущее чародейское логово. Как истинно православный и верноподданный, помчался в Тайную канцелярию да колдуна Федьку вкупе с приемными на чистую воду и вывел. Будет время, научу тебя, что говорить и когда, а когда лишь кивать-поддакивать… Вот тогда-то, милый, ты мое полное доверие и заслужишь, и будет тебе счастье, и будет тебе почетная служба под моим началом… Тут уж и матушка не посмотрит, что он лейб-кампанец…
Возможно, он не врал, и в самом деле собирался потом взять «Михайлу» на службу.
Но с тем же успехом мог и приказать, чтобы прирезали в укромном уголке — чтобы не оставалось лишних свидетелей в столь деликатном и важном деле.
