Черный обелиск

 — Брат брату? Поэт поэту?

— Поэты постоянно нападают друг на друга. В этом их жизнь.

— Их жизнь — в честной борьбе, а не в том, чтобы всаживать кинжал в живот другого, — заявляю я.

На лице Эдуарда появляется широкая ухмылка.

— Конечно, — отвечаю я, — и еще как!

В эту минуту кто-то отстраняет Эдуарда.

— Мальчики, наконец-то вы пришли, — сердечным тоном говорит Герда. — Давайте пообедаем вместе! Я надеялась, что вы придете!

— Ты сидишь в винном погребке, — язвительно замечаю я, — а мы просто пьем пиво.

— Я тоже предпочитаю выпить пива.

— Ты разрешишь, Эдуард? — спрашиваю я. — Catch as catch can.

— А что тут Эдуарду разрешать? — спрашивает Герда. — Он только рад, когда я обедаю с его друзьями. Верно, Эдуард?

Эта змея уже зовет его просто по имени.

— Разумеется, ничего не имею против, конечно, только приятно… — заикаясь, отвечает Эдуард.

Я наслаждаюсь его видом: он взбешен, побагровел и злобно улыбается…

— Красивый у тебя бутон, — замечаю я. — Ты что, на положении жениха, или это просто любовь к природе?

— Эдуард очень чуток к красоте, — отвечает за него Герда.

— Это да, — соглашаюсь я. — Разве тебе подали сегодня обычный обед? Унылые битки по-кенигсбергски в каком-нибудь безвкусном немецком соусе?

— Эдуард, покажи, что ты настоящий рыцарь! Разреши мне пригласить пообедать твоих друзей! Они постоянно утверждают, будто ты ужасно скуп. Давай докажем им обратное. У нас есть…

— Битки по-кенигсбергски, — прерывает ее Эдуард, — хорошо, пригласим их на битки. Я позабочусь, чтобы они были экстра и вам подали…

— Седло косули, — заканчивает Герда.

— Разве это друзья? — заявляет он.

— Да мы с тобой кровные друзья, как ты с Валентином, — говорю я. — Помнишь наш последний разговор в клубе поэтов? Хочешь, я повторю его вслух? Каким размером ты теперь пишешь стихи?

— Так о чем же вы там говорили? — спрашивает Герда.

— Ни о чем, — поспешно отвечает Эдуард. — Эти двое никогда слова правды не скажут. Остряки, убогие остряки, вот они кто! Понятия не имеют о том, насколько жизнь серьезна.

— А насчет серьезности жизни, думаю, что, кроме могильщиков да гробовщиков, никто не знает ее лучше, чем мы.

— Ну, вы! Вы видите только нелепые стороны смерти, — вдруг ни с того ни с сего заявляет Герда. — А потому перестали понимать серьезность жизни.

Мы смотрим на нее, обалдев от удивления. Это уже, несомненно, стиль Эдуарда. Я чувствую, что сражаюсь за потерянную территорию, но еще не имею сил отступить.