Черный обелиск

Она недвижима; только глаза смотрят теперь в мою сторону, настороженные, очень темные.

— Тебя прислал тот, кто выдает себя за врача, — шепчет она.

Это правда. Меня прислал Вернике.

— Он не посылал меня, — говорю я. — Я пришел тайком. Никто не знает, что я здесь.

Она медленно отделяется от стены.

— Ты тоже меня предал.

— Я тебя не предавал. Я не мог к тебе пробиться. Ты не выходила.

— Мне же нельзя было, — шепчет она. — Они все стояли снаружи и ждали. Хотели меня поймать. Они проведали, что я здесь.

Она смотрит на меня и не отвечает.

Какая она худенькая! — думаю я. Какая худенькая и одинокая в этой пустой комнате. Она даже лишена общества самой себя. Она даже не может остаться наедине со своим «я»; разорванная, точно граната, на множество острых осколков страха, среди чуждого и угрожающего ландшафта, полного неуловимых угроз.

— Никто не ждет тебя, — говорю я:

— А голоса? Разве ты их не слышишь?

— Голосам все известно. Разве ты их не слышишь?

— Это ветер, Изабелла.

— Да, — покорно соглашается она.

 — Пусть ветер. Если бы только это не причиняло такой боли.

— А что причиняет тебе боль, Изабелла?

— Перепиливание. Они же могли бы резать, тогда дело пошло бы живее. Но это тупое, медленное перепиливание! И все опять снова срастается, оттого что пилят слишком медленно! А тогда они начинают сначала, и это продолжается без конца. Они распиливают тело, а оно все время срастается, и так без конца.

— Голоса не могут распиливать.

— Где же они распиливают?

Изабелла делает движение, словно от резкого приступа боли.

Она стискивает руки между коленями.

— Они стараются выпилить ребенка. Чтобы у меня никогда не было детей.

— Те там, снаружи. Она говорит, что родила меня. А теперь хочет опять силком вернуть меня в себя. И распиливает, распиливает. А он держит меня. — Изабелла содрогается: — Тот, который в ней…

— Не говори никому… она хочет меня убить… Но я не должна этого знать.

Я направляюсь к ней и обхожу кресло с узором из бледных роз: это кресло, имитирующее беспечную жизнь, кажется в пустой комнате особенно неуместным.

— Чего ты не должна знать?

— Она хочет убить меня. Мне нельзя спать. Почему никто не бодрствует вместе со мной? Все я одна должна делать. А я так устала, — жалуется она, словно птичка. Так жжет, и я не могу спать, и я так устала. Но разве можно спать, когда так жжет и никто с тобой не бодрствует? Вот и ты меня покинул.

— Я тебя не покинул.

— Ты с ними разговаривал. Они тебя подкупили.