Черный обелиск

Там сидят несколько шоферов, волнистое зеркало буфетной стойки возвращает мне мое вытянутое лицо, а передо мною под стеклом лежит с десяток засохших бутербродов с сардинками, у которых от старости хвосты поднялись кверху. Я выпиваю стаканчик водки, и мне кажется, будто в моем желудке глубокое болезненное отверстие. Я съедаю несколько бутербродов с сардинками и еще несколько — со старым, выгнувшимся дугою швейцарским сыром. Вкус у них отвратительный, но я запихиваю их себе в рот, потом съедаю еще сосиски — до того красные, что они вот-вот заржут, но чувствую себя все несчастнее и холоднее и, кажется, готов сожрать буфетную стойку.

— Ну, приятель, и аппетит же у вас, — говорит хозяин.

— Да, — соглашаюсь я. — У вас есть еще что-нибудь?

— Гороховый суп. Густой гороховый суп, и если вы туда еще накрошите хлеба…

— Хорошо, дайте мне гороховый суп.

Я проглатываю суп, и хозяин приносит мне в виде бесплатной добавки ломоть хлеба со свиным салом. Уничтожаю и это и чувствую себя еще голоднее и несчастнее.

Шоферы начинают интересоваться мной.

— Я знал человека, который мог в один присест съесть тридцать крутых яиц, — говорит один из них.

— Исключено. Он бы умер, это доказано наукой.

Я сердито смотрю на поклонника науки.

— А вы видели, чтобы от этого человек умер? — спрашиваю я.

— Да уж это бесспорно, — отвечает он.

— Совсем не бесспорно! Наукой доказано только то, что шоферы рано умирают.

— Пары бензина. Постепенное отравление.

Появляется хозяин и приносит что-то вроде итальянского салата.

Его сонливость уступила место чисто спортивному интересу. Откуда у него этот салат с майонезом, остается загадкой, и салат даже свежий. Может быть, он пожертвовал частью собственного ужина? Я уничтожаю и его, потом ставлю точку, хотя в желудке жжет, он как будто все еще пуст и голод ничуть не утолен.

Улицы серы и тускло освещены. Всюду стоят нищие. Это не те нищие, каких мы знали раньше; теперь видишь среди них инвалидов войны и трясунов, безработных и стариков — тихих людей, чьи лица напоминают смятую бесцветную бумагу.

Мне вдруг становится стыдно за то, что я так бессмысленно жрал. Если бы все проглоченное поделить между двумя-тремя из этих людей, они хоть на один вечер были бы сыты, а меня голод мучил бы так же, как и сейчас. Вынимаю из кармана остаток денег и раздаю. Их уже маловато, но я себя не обкрадываю: завтра, в десять часов утра, когда объявят новый курс доллара, деньги все равно будут стоить на одну четверть дешевле, чем сегодня.