Черный обелиск

— Официально — тысячу марок, — говорю я. — Для вас, как для друзей, — шестьсот; для Лошади, как одной из моих воспитательниц, — триста. Я могу позволить себе предложить эту бросовую цену — ведь сегодня и без того мой последний день службы в конторе, но будь это не так, меня бы уволили. Оплата, разумеется, наличными. И за надпись отдельно.

— А почему бы и не согласиться? — замечает Фрици.

— Я тоже за, — отвечает мадам.

Я ушам своим не верю.

— Значит, по рукам? — спрашиваю я.

— По рукам, — отвечает мадам.

— Триста марок.

Она принимается отсчитывать банкноты. Из часов в виде домика, висящих на стене, выскакивает кукушка и выкрикивает время. Я засовываю деньги в карман.

— Помянем Мальвину стаканчиком коньяку, — говорит мадам. — Завтра утром мы ее похороним. Ведь вечером ресторан должен опять работать.

— Жаль, что мне нельзя быть на похоронах, — говорю я.

Мы все выпиваем по стаканчику коньяку с мятной водкой. Мадам прижимает платок к глазам.

— Я очень расстроена, — заявляет она.

— Георг Кроль установит памятник, — говорю я.

Дамы кивают. Никогда я не видел такого доверия и верности, как в этом доме. Они машут мне в окна. Доги заливаются лаем. Я торопливо шагаю вдоль ручья к городу.

— Что? — восклицает Георг. — Не может быть!

Я молча извлекаю из кармана голландские гульдены и раскладываю их на письменном столе.

Я услышал велосипедный звонок. Тут же раздается за дверью властное покашливание. Я сгребаю деньги и сую обратно в карман. На пороге появляется Генрих Кроль, кромка брюк у него слегка в грязи.

— Ну, — спрашиваю я, — что продали?

Он язвительно смотрит на меня.

— Идите сами и попробуйте продать! При общем банкротстве! Ни у кого нет денег! А если у человека и есть несколько марок, так он их не вы пускает из рук!

— А я был в городе. И кое-что продал.

Я повертываюсь так, чтобы видеть обоих братьев, и отвечаю:

— Вранье! — безапелляционно заявляет Генрих. — Поберегите ваши остроты для Берлина!

— Я, правда, к вашей фирме уже не имею никакого отношения, — говорю я, — так как сегодня в двенадцать дня перестал у вас работать.

Генрих вскипает, но сдерживает себя, хоть и с трудом.

— Слава Богу, весь этот вздор нам придется уже недолго слушать! Счастливого пути! В Берлине вам, конечно, вправят мозги!

— Он в самом деле продал обелиск, Генрих.

Генрих недоверчиво уставляется на брата.

— Доказательства? — шипит он.