Черный обелиск

 — Прощальная серенада человеку, который уходит в широкий мир. Совершенно безобидное дело, и его следует поощрять.

— Но это же нарушение тишины и порядка, — замечает один из полицейских.

— А если бы они пели «Германия, Германия превыше всего»? Вы бы тоже сказали, что это нарушение тишины и порядка?

— Ну, то другое дело!

— Когда человек поет, он не крадет, не убивает и не пытается свергнуть правительство, — обращается Георг к начальнику. — Вы что же, хотите весь хор засадить, потому что он всего этого не делает?

— Гоните их в шею! — шипит начальник.

 — Только пусть ведут себя тихо.

— Они будут вести себя тихо. А скажите, вы не пруссак?

— Я так и думал, — говорит Георг.

Мы стоим на вокзале.

Ветрено, перрон пуст, нет никого, кроме нас.

— Ты приедешь ко мне в гости, Георг, — говорю я. — Я все сделаю, чтобы познакомиться с женщинами твоих грез. Двух-трех я тебе непременно приготовлю к тому времени, когда ты приедешь.

Но я знаю, что он не приедет.

— Ну хотя бы твой смокинг, он тебя обязывает, — продолжаю я.

 — Где ты здесь можешь его надеть?

Поезд прокалывает темноту двумя огненными глазами.

— Держи знамя высоко, Георг! Ты же знаешь — мы бессмертны.

— Верно. А ты не падай духом. Тебя так часто спасали, что ты просто обязан пробиться.

— Ясно, — отвечаю я. — Хотя бы ради тех, кто не был спасен. Хотя бы ради Валентина.

— Чепуха. Просто потому, что ты живешь.

Поезд с грохотом врывается под своды вокзала, как будто его ждут, по крайней мере, пятьсот пассажиров. Но жду один я. Нахожу место в купе и сажусь.

Пахнет сном и людьми. Я открываю в коридоре окно и высовываюсь наружу.

— Если от чего-нибудь отказываешься, то не надо это терять совсем, — говорит Георг. — Так поступают только идиоты.

— Кто говорит о потере? — отвечаю я. Поезд трогается. — Ведь мы в конце все теряем, и мы можем себе позволить до этого побеждать, как делают пятнистые лесные обезьяны.

— Разве они всегда побеждают?

— Да, оттого что понятия не имеют о победе.

Колеса поезда уже катятся. Я ощущаю руку Георга. Она такая маленькая и мягкая, а во время драки возле уборной была изранена и еще не зажила.

Поезд ускоряет ход, Георг остается, он вдруг кажется старше и бледнее, чем я думал, мне видна уже только его бледная голова, а потом не остается ничего, кроме неба и летящего мрака.

Я возвращаюсь в купе. В одном углу посапывает пассажир в очках; в другом — лесничий; в третьем храпит какой-то усатый толстяк; в четвертом, захлебываясь, выводит рулады женщина в сбившейся набок шляпке.