– Тебе что, делать нечего?
Заремба опешил; Мальгина всегда забавляло, как Иван, который был на девять лет моложе его, вел себя со всеми запанибрата, покровительственно, и всегда совершенно искренне поражался, когда его ставили на место. Но характер у молодого нейрохирурга был незлобивый, покладистый, общительный, просто он так был воспитан, без критического отношения к себе, сам обижался часто и быстро, но так же быстро остывал.
– Будешь ждать, пока Готард подготовит анализ?
– А ты предлагаешь докладывать на консилиуме ему?
– Нет, но времени-то еще воз и маленькая тележка.
Мальгин потерял интерес к разговору и снова уткнулся в стол, по черной панели которого ползли последние сводки медицинских новостей из всех районов земного шара, отобранные для него киб-секретарем. За день лицо заведующего отделением осунулось и заострилось.
Заремба потоптался у стола, повздыхал.
– Ты меня включишь в бригаду лечащих?
Мальгин с трудом вернулся из глубин памяти.
– Я хотел бы попасть в ПР-группу.
Клим наконец выключил информпрограмму, вскинул на нейрохирурга затуманенные глаза.
– Надеюсь, у тебя есть основания?
– Ну, я думаю… считаю, что я… хороший специалист, врач…
Мальгин вздохнул.
– Ты же знаешь, что этого недостаточно, Иван. Ответственность за лечение таких пациентов, как Шаламов, требует полной отдачи, колоссального опыта и знаний.
– Что я, по-твоему, не лечил никого? – насупился Заремба. – А кто оперировал Кадовски? Кто поставил правильный диагноз Ламбергу?
– Ты.
– Мальгин снова вздохнул. – Но ты пока умудряешься брать на себя больше, чем можешь унести. К тому же Таланов уже назначил бригаду операционников.
– И кто в нее вошел?
– Готард, я и… как его, врач-спасатель Джума Хан. Трое.
– Мне этот индеец не показался опытным. – Заремба покривил губы. – К тому же трое в группе – мало. Могу заменить индейца.
– Он афганец.
– Какая разница? Значит, не берешь?
Мальгин тронул сенсор вызова, отрицательно качнул головой."
"– Ты даже не представляешь, какой это трудный случай.
Не знаю, как Готард и Джума, но я… я просто боюсь давать прогнозы.
«Знал бы ты, что я испытываю, – с тоской подумал он. – Умирает человек, который был моим другом, не подозревая, что мы давно враги! Умирает исключительно коммуникабельный человек, которого все любили и всегда ждали. Умирает тот, кто, не дрогнув, пожертвовал собой, спасая маатанина, совершенно чужое разумное существо, не способное на ответное благородство.
