— Я пришел поиграть.
— Ты же понимаешь, что солнца меня скоро поджарят?
— Захочешь — поджарят. А не захочешь — так и не поджарят.
— Легко тебе говорить.
— А то! — он закончил рисунок. Оказалось, что это ""классики"" — простая детская игра. — Ну давай, ты первый.
— А смысл?"
"— Ой, прыгай уже, а? — он упёрся руками мне в поясницу и подтолкнул к первой клетке. — Раньше сядем — раньше выйдем.
Вздохнув, я прыгнул.
Открыл глаза и увидел над собой знакомый ржавый потолок. И Хякурэн, сидящую на узкой койке у меня в ногах.
— Всё повторяется, — сказал я.
А потом облизал губы. Чувствовал себя так, словно и вправду только что вышел из пустыни: всё тело зудит от песка, губы потрескались. Зато ступни босых ног не гнутся от холода.
— Тоётоми очень извиняется, — поспешно сказала Белый Лотос, как только я посмотрел на неё. — Он не думал, что жемчужина произведёт на тебя такой эффект. Он хотел, как лучше.
— А что же он сам об этом не скажет?
Мне честно казалось: в таких обстоятельствах можно и повредничать…
— Он улетел.
Нужно поговорить с теми, кто на нас напал. Постараться их вразумить…
— Горбатого могила исправит, — буркнул я. — Люди, которые продают в рабство других людей, обычно не слишком склонны к внушениям.
— Тоётоми никогда в жизни не причинял вред ни одному живому существу, — в голосе Хякурэн было больше укоризны, чем мне бы хотелось.
А как же я? — вертелось на языке. Но я промолчал. В конце концов, я ведь жив. Несколько обезвожен, но кто сейчас без недостатков?
— А где моя жемчужина? — голос мой звучал сварливо.
— Тоже у Тоётоми? Знаешь, это всё-таки был подарок…
— Подарком было то, что хранило в себе свёрнутое заклинание, — сказала Белый Лотос. — Память сэнсэя. Теперь она принадлежит тебе.
Я помолчал, гадая, что это означает на самом деле, но так ничего и не придумал.
— Ладно, можно мне встать? — Белый Лотос поднялась с кровати, позволив мне спустить ноги.
— Тебе помочь выбраться на палубу, или ещё что?
— Я буду полностью счастлив, если ты позволишь мне выпить литров десять воды.
— Попрошу Фудзи принести, — и она двинулась к выходу из каюты.
— Хякурен? — она обернулась. Только сейчас я заметил, что она так и не переоделась: голубая курточка очень шла к её глазам, в волосах поблёскивала заколка с глициниями… Но вот сами глаза были тревожными. В них притаилась усталость. — Спасибо тебе. За заботу. Ты вовсе не обязана этого делать.
— Обязана.
И она ушла.
