Сперва в один хрипловатый мужской голос:
Бьется в тесной печурке огонь… И тут же подхватили еще два мужских голоса и один женский. Это было так неожиданно, что Аниса с недоумением уставилась на черные стены дома.
На поленьях смола, как слеза…И поет мне в землянке гармоньПро улыбку твою и глаза…"
"Это же Демид, Демид поет! Она узнала его особенный голос, выделяющийся из всех, – высокий, переливчатый. Такого голоса, как она знает, нету ни у Павлухи Лалетина, ни у милиционера Гриши. И у Фроськи такой же высокий и приятный голос.
Какие они голосистые, Боровиковы!
Когда пропели:
Ты сейчас далеко, далеко…Между нами снега и снега…До тебя мне дойти нелегко…А до смерти четыре шага… – сама не понимая с чего, Анисья расплакалась. Смотрела на черный дом, потом на тополь и плакала, плакала.
Когда песня смолкла и наступила пугающая тишина, Анисья пошла прочь от дома Боровиковых серединою большака в лунном наводнении. Редко в каком из домов светились огни. В одной половие дома матери, в горнице, просвечивались розовые шторы, отбрасывая в улицу заревые пятна.
Анисья остановилась, подумала – и пошла дальше. Она попросится переночевать к Груне Гордеевой, известной на деревне хохотушке.
Когда-то Груня работала на тракторе, соревновалась с мужиками, всегда выходила победительницей, потом ушла на колхозную ферму и выхаживала телят. Полугодовалых телков она поднимала себе на плечи и танцевала с ними.
В окошках ее дома не было света. Анисья постучала в ставень.
В ограде залаяла собака.
– Кого там черт носит? – раздался грубый голос Груни.
– Это я, Анисья Головня.
– Анисья? Что тебе?
– Пусти переночевать.
– Переночевать? Умора! – захохотала в избе Груня. – Иди в ограду, открою.
– Там собака.
– Не сожрет тебя собака, если волки не слопали. Ох, умора!..
Вскоре Груня вышла на крыльцо в одной нижней короткой рубашке выше колен, рослая, крупная, широкая в плечах, как мужчина, босоногая и простоволосая. Шумнула на собаку, и та спряталась под крыльцо.
По приступкам поднялась Анисья.
– С матерью поцапалась?
– Угу.
– Бывает. Мать у тебя с душком.
Было довольно холодно, градусов за десять, а Груня стояла на высоком крыльце в трикотажной сорочке, плотно обтягивающей ее мощное, ядреное тело, запрокинув голову, любовалась луной:
– Какая лунища-то, глянь, инженерша! Как зеркало, ровно. Вот бы поглядеться в него вблизи. Люблю полнолуние, истинный бог.
