Неужели до такой степени может изуродовать постыдное стяжательство, крохоборство, когда человек в состоянии голодать, лежа на хлебе?
– Так что же у тебя в сундуках в самом-то деле? – остановился Демид перед матерью.
Желтое, иссохшее лицо матери пугливо отвернулось от сына, а тонкие, скупые губы прошептали:"
"– Рвань разная, Демушка. Истинный бог! Врет Иришка-то, врет! Чтоб ей не видеть белого света.
– Где ключи?
– Дык утеряла. Давно утеряла. Рвань-то чо смотреть?
– Может, в рванье найдется кофта почище, чем на тебе сейчас?
– И, милый! Весь народ во рванье да в хламиде.
Демид раза два прошелся по избе, заглянул на печку, под кровать, будто что искал.
– Значит, ключи потеряла?
– Мать пресвятая богородица, да што же это такое?! – взмолилась мать, не в шутку пугаясь.
Она видела, что Демид вытащил из-под печки конец толстой проволоки, из стены гвоздь, нашел заржавленные стамески, щипцы и перешел в горницу.
Здесь как будто век не открывались окна. Пахнет плесенью и спертым, прокисшим воздухом. Душно!
Возле стены – два сундука, куда бы можно было ссыпать кулей по пять пшеницы в каждый. Демид приподнял один из сундуков – тяжел, наверное, не одно рванье.
– Осподи! Царица небесная! Помоги мне, горемычной да обездоленной, – начитывала мать, всплескивая костлявыми ладонями. – Чо делаешь, Демушка! Замки-то испортишь! Матушки-светы! Замки-то ханут… Таких нету таперь, осподи!.
.
– Рванье можно не замыкать.
– Агриппина великомученица, помоги мне! Демушка, не ломай замки-то. Ключи найду. Завтра найду.
Но Демид прилаживал отмычку. Филимониха, видя, что никакие уговоры и молитвы не действуют, проворно выбежала в сени, достала там из тайника связку ключей, принесла сыну.
Со странным, далеким звоном запел внутренний замок трех оборотов. Музыкальный звук замка, раздавшийся как бы из минувшего века, резко и злорадно прозвучал в затхлой горнице.
Демид открыл окованную железными полосками крышку сундука, набитого доверху вещами. Молча вытаскивая вещи из сундука, рассматривая, он складывал их прямо на пол, возле ног. Филимониха стояла перед ним, как изваяние из окисленной меди: безжизненная, остолбеневшая от ужаса, глядя на разворошенные сокровища.
