– И я таперича вроде как в подозренье нахожусь, – мямлил Филя. – Сын у меня возвернулся из плена. Старуху в гроб загнал, варнак. Сундуки растряс, разбойник. Наизнанку вывернул… И меня, стал быть, подозревает.
Михаил Павлович сверкнул огненным взглядом:
– В чем подозревает?
– Принюхивается, варнак.
– И, подумать только, а! – раздался голос Дуни. – Перед кем крылья распустил. Тоже мне мужик.
Головешиха прошлась по избе. Насмешливая, нарядная, язвительная, пахнущая «упокойными духами «шипр», как их определил Филя, не терпевший кладбищенского духа.
– С кем не совладал! С Демидом! – И, обращаясь к гостю, пояснила: – Сынок у него в леспромхозе работал до войны. Ты его помнишь, наверное. В тридцать седьмом году сбежал от ареста. Бравый парень был. Да ты, Миша, сам займись им. Свернуть бы ему голову, проходимцу.
У Филимона захолонуло сердце. «Как у ней ловко вывернулось – «Миша»! Ну и ну, И ласковость в голосе, и вся в полной готовности».
– Ты, Дуня, поимей в виду: окромя Демида, есть еще Андрей Северьяныч.
– Тэк-с! Значит, говоришь, продал Иуда!
У Филимона опять начала троиться лампа. Кого-кого, а «Михайлу Павловича» он достаточно хорошо знает. Если он займется Демидом или Андреем Северьянычем – обоим несдобровать. Каюк тогда! Мертвая хватка у старого волка.
Жалко Демида. Что ни говори, а боровиковский корень!
Но Михаил Павлович жестоко приказал:
– Пора, Филимон Прокопьевич, собирайся!
Филимон перекрестился во всю свою богатырскую грудь на тусклый лик богородицы с младенцем и стал собираться в дорогу, покряхтывая и вздыхая, будто ему предстояла дорога не в тайгу, а на кладбище.
VIII
Никогда еще Филимон Прокопьевич не проклинал так свою жизнь, как в эту постылую, ненастную июньскую ночь, кутающую туманами таежную синь.
«Ноне, видно, собирается подпустить красного петуха на всю тайгу, – соображал дорогою Филимон Прокопьевич, – и та, стерва, с готовностью приняла подлюгу! За што же ты меня караешь, господи!»
– Когда приедем на заимку? – поинтересовался Птаха.
– Как поедем… Погода-то, вишь, какая!.. – пробасил Филимон Прокопьевич.
– Ну, ты не очень-то спешишь. Дряхлость одолевает? А говорят, недавно женился, да еще хорошую бабу взял?
– Чтоб ей околеть! Была баба, да съела кошка ряба, один хвост остался. Все они потаскухи!
Иван Птаха оглушительно захохотал, покачиваясь в седле.
– Что, обкрутила тебя, а сама бегает к молодцам? Бывает.
