Или вот доченька Головешихи… Ишь, чего задумали! Обмануть меня! Отобрать у меня дочь! Какие у него особенные на то достоинства? Может, те, что там, на фронте, когда другие кровь проливали, он показал спину со страху?!
– Ополоумела баба!
– А, не нравится?..
Агния еще что-то кричала сумбурное, торопливое, не обращая внимания на собирающейся народ. Единственное, чего она хотела, так это навсегда оторвать от Демида Полюшку, чтоб он к ней и пальцем не прикасался. Выкинуть Демида из памяти, как горькую полынь-траву.
– Глядите, разошлась как холодный самовар! – вдруг раздался голос подошедшей Груни Гордеевой. Она гнала по дороге телят на водопой и не могла удержаться, чтобы не узнать, в чем дело. Рука Груни, как гиря, легла на плечо, а карие, с черными бисеринками возле зрачков глаза уставились в пылающее лицо Агнии, насмешливые, задорные. – Что ты разоряешься здесь? Кто он тебе, Демид Боровиков? Сват, брат, кум или муж про запас?..
– Два мужа сразу припожаловали. Вот она и бесится – не знает, которого выбрать, – раздался чей-то голос.
– Дура ты, дура! Как я вижу, – сказала Груня Гордеева. – А еще в техникуме училась…
От такой отповеди у Агнии перехватило дух. Не помня себя, она выбежала из калитки Боровиковых и, придя домой, заперлась в горницу, упала на подушки, разрыдалась.
– Ну, уймись ты, уймись! – гладила ее по вздрагивающим плечам Анфиса Семеновна. – Полюшка давно дома. И не у Боровиковых она была вовсе, а в школе. Учительше помогала.
А в этот момент кто-то вошел в избу. Анфиса Семеновна выглянула в филенчатую дверь и, заслонив собою Агнию, растерянно проговорила:
– Степан Егорович?
Агнию будто кто толкнул в грудь.
Полюшка, подняв голову, вздернув круто вычерченные бровки, уставилась на широкоплечего человека в кителе, ростом чуть не под матицу полатей, в фуражке с карнизиком козырька и черным околышком. Она сразу узнала Степана Егоровича и застеснялась. Анфиса Семеновна захлопотала по избе, тыкаясь то в один, то в другой угол, подала стул Степану, пригласила сесть, но он почему-то не сел, а сняв фуражку, запустив растопыренные пальцы в смолисто-черную заросль волос, провел ладонью со лба до затылка и все смотрел на Полюшку.
Его верхняя губа неприятно подергивалась.
– Полюшка? Какая же ты большая! Невеста, прямо.
Всматриваясь в Полюшку, Степан хотел увидеть в ней Агнию, хоть какую-нибудь отметину – губы, нос, волосы. В Полюшке все было особенное, не от Агнии, а от другого, и это другое – было чужим, враждебным.
