Пастух отщелкал бичом, и снова все смолкло. Один за другим плетутся колхозники к бригадным базам: еще никто не выехал в поле, кроме трактористов и комбайнеров. А ведь канун сентября! Чего бы ждать? В такую пору работать от зари до зари, прихватывая вечерние сумерки. Время-то какое! В поле – перестоялый хлеб.
Десять часов утра…
В улицах наблюдается заметное оживление. Ошалело летает по деревне Павлуха Лалетин, а на другом конце Предивинского большака – Филя Шаров.
– Авдотья! Авдотья! – кричит Лалетин в окно крестового дома, стукая кнутовищем в раму.
– Авдотья, Авдотья!..
Створка распахнулась – и высунулась черноволосая голова с маленькими, хитрыми глазками. На подоконник опустились полные груди.
– Чо орешь-то, лешак?
– Сознательность у тебя есть или нет? – зло шипит Лалетин, перегнувшись в седле к Авдотье.
– Кабы не было сознательности, на свете не жила бы.
– Нет у тебя сознательности! До каких пор, спрашиваю, напоминать тебе…
– Тсс, лешак! Катерину разбудишь!
– Катерину?! – изумился Павлуха, предав забвению вопрос о сознательности Авдотьи.
– Разве Катерина приехала?
– Вечор еще. Отдыхает вот.
– Ну, как она? Подобрела?
– И, кость костью, – сокрушается Авдотья. – Работа у ней вся нервенная.
– Где она работает?
– Магазином заворачивает при городе.
Глаза Павлухи округлились, как две пуговки. Весь он как-то обмяк в седле, посутулился. Вот тебе и Катька! Была здесь, метнулась в город. Прошло каких-то два года – Катерина заворачивает магазином.
– Ну ладно, пусть отдыхает. – Приду, приду, – ухмыляется Павлуха, довольный приглашением Авдотьи разбить с нею радость приезда Катерины в отпуск.
"
"Лалетин хлещет рысака и мчится к другому дому: к Хлебиным. Здесь тоже незадача: сама Хлебиха не может выйти на работу – рука развилась, не поднять, а дочь и невестка еще вечером ушли с ночевьем в тайгу брусничничать, вернутся, чай, не ранее завтрашнего дня.
А вот и дом Злобиных. Крестовый, загорелый на солнце. Здесь живет семья Михаилы Злобина, недавнего тракториста. Михайле лет двадцать пять, но он до того ленив и тяжел на подъем, что его можно только трактором вытащить на колхозное поле.
В доме четверо трудоспособных: мать Михайлы, сорокапятилетняя вдова, ее дочь Таня, метящая в любой институт, сам Михайла и, наконец, жена Михайлы Гланька из фамилии Вихровых.
На стук в раму высунулся Михайла, белобрысый, полнокровный мужик.
– Ну, а ты что, Михайла?
– Я-то?
– Ты-то!
Михайла невинно помигивает, улыбается.
– Сижу вот. Гланьку жду.
