Онлайн-библиотека книг
— А теперь скажешь? Припомнишь, где запрятал золото? Как видишь, я не шучу! Ведь я не для себя стараюсь, а для всеобщего блага, поелику я один ныне радею об отчизне нашей! Понял, вельможный пан?
— Понял… Спасибо тебе, ясновельможный пан гетман, что утешил хотя бы тем, что пытал меня для всеобщего блага, — глухо произнёс Халявицкий. — Но золота у меня от этого никак не прибавилось… Хоть убей, правду говорю!
— Найдёшь! Как припечёт, так найдёшь и домашним скажешь, где найти! Не одного такого упрямца повидал я!.
Не успел Левон и глазом моргнуть, как его поволокли к яме и швырнули вниз, да так, что он загрохотал по лестнице.
— Ну, кто согласен внести за себя выкуп, милостивые паны? — сурово спросил Юрась, обращаясь к остальным узникам, трясущимся от страха и холода.
Двое вышли вперёд. Молча поклонились.
— Что скажете?
— Не пытайте нас, ясновельможный пан. Не сегодня, так завтра принесут за нас выкуп.
— Ладно! Полезайте назад в яму… А вы?
Те, к кому был обращён этот вопрос, опустили головы в ожидании самого худшего.
— Чего молчите?
— Нечего нам сказать, — произнёс один. — Хоть убейте, а выкупа не наскребём.
— Всыпьте ему!"
"Пахолки схватили беднягу, бросили на снег. Это был сильный широкоплечий горожанин.
Затем запыхавшиеся пахолки принялись за следующего.
Экзекуция продолжалась почти до обеда. Но все безуспешно: у людей, по-видимому, действительно не было за душой ничего, и они твёрдо стояли на своём, так как знали, что тех, кто обещал внести за себя что-либо, в надежде избежать пыток, а потом не вносил, впоследствии били ещё более жестоко.
Наконец остался один — Семашко.
Юрась замёрз и был зол от того, что собрал, собственно, ничтожные крохи. Ему было жаль себя, вынужденного, несмотря на высокий титул «князя и гетмана», вот так, самому, взимать со своих подданных чинш[33].
