Четвертое крыло

Каждый шаг Ксейдена отдавался новой волной агонии, разбегавшейся от бока по всему телу.

— Хватит, блин, спрашивать! — сорвался Гаррик. — Он принял решение. Или помогай, или вали на хрен, Имоджен.

— И это плохое решение, — возразил кто-то.

— Когда у тебя будет сто семь шрамов на спине, Киаран, тогда и примешь получше, — огрызнулся Боди.

Вдруг прогремел рев Тэйрна, напугав меня, и я вздрогнула, только усилив и так неописуемую пытку.

— Что это он? — спросил откуда-то слева Гаррик.

— Если вкратце, он сказал, что зажарит меня, если ничего не получится, — ответил Ксейден, прижав меня крепче.

Видимо, эта часть нашей связи еще действовала. Я припала щекой к его плечу — и клянусь, почувствовала поцелуй на своем лбу, хотя этого не могло быть.

Нельзя хранить секреты от того, кто для тебя важен, тем более секреты, что в любую секунду могут стоить мне жизни, если судить по заикающемуся биению сердца.

Оно с трудом качало жидкий огонь, прижигающий вены.

Боги, лучше бы он просто дал мне умереть.

Я это заслужила. Из-за меня погиб Лиам. Я такая слабохарактерная, что даже не догадалась, что Даин использовал мои же воспоминания против меня — и против Лиама.

— Ты должна бороться, Ви, — шептал Ксейден у моего лба. — Можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но только когда очнешься. Можешь кричать, бить, бросаться в меня своими долбаными ножами — плевать, только живи. Ты не можешь просто так заставить меня влюбиться, а потом умереть. Ничего из этого неважно без тебя.

Ровно из-за этого я здесь и оказалась.

— Ксейден? — окликнул знакомый голос, но я не могла его узнать.

Может, Боди? Кто-то из второкурсников? Столько незнакомцев. И ни одного друга.

Лиам мертв.

— Ты должен ее спасти.

Глава 39

Все вы трусы.

Последние слова Фена Риорсона (отредактировано)

Ксейден

«С ней все будет хорошо», — голос Сгаэль звучал нежнее, чем во все те разы, когда она снисходила до разговоров со мной.

«Ты не знаешь, будет или не будет. Никто не знает».

Прошло три дня, а Вайолет так и не очнулась.

Три бесконечных дня в этом кресле, на грани между разумом и безумием, не спуская глаз с ее поднимающейся и опускающейся груди, чтобы знать, что она еще дышит.