Четвертый эшелон

— Меня интересует полковник…

— Вадим Чистяков, так это мой любовник. Я почему-то так и знала, что вы о нем спросите.

Лариса потянулась за новой папиросой.

— Не беспокойтесь, я сама. — Прикурила, сделала несколько глубоких затяжек. — А потому, что он не тот, за кого себя выдает. Подождите, не перебивайте. Сначала я ему верила как дура, увлеклась. Герой воздуха, ас, ордена, красив, широк. Потом, когда угар проходить начал, я на него посмотрела как из зала…

— Как посмотрели? — переспросил Данилов.

— Каждая профессия имеет свой специфический язык, — улыбнулась Лариса.

 — Как там у вас — «по фене ботаешь».

— Бросьте. Мне один умный человек сказал: охотник и дичь — одно и то же. Но мы не об этом. Я о специфике языка. В театре, когда говорят «из зала», подразумевают «со стороны». Ну так вот, поглядела я на него и вдруг поняла: он же играет. Причем плохо. Лжет, завирается, а все равно играет, через силу. Он же только на людях «полковник», — в голосе ее внезапно послышалась непонятная жалость, — а когда один, сам с собой… Я за ним наблюдала.

Он если не выпьет, то спать не может, а как выпил, просыпается рано, бежит в комнату, сюда, бутылку вина хватает и стакан за стаканом. А руки трясутся. Сидит и смотрит в одну точку. Мучается, боится чего-то. А чего — я не знаю. Правда, спьяну он болтал кое-что… Ничего конкретного, так, общо очень. Мол, подлец я, негодяй, прощенья мне нет. Нет. Вы не подумайте, он не трус. Тут на нас в переулке трое с ножами налетели. Их тогда еле откачали, а он убежал, чтобы в милицию не попасть. Вот тогда я начала догадываться. Играет он, придумал себя, издерганный он, нервный. Жалкий. Мне его жалко. Да. Что вы так смотрите? Такой вот парадокс. Высокий, красивый, начитанный, умница необыкновенный, храбрый и трус одновременно. Что он сделал, скажите честно?

— Он вам не безразличен?

— Нет. Все равно Вадим дорог мне.

— Видите ли, Лариса Евгеньевна, для того чтобы узнать обо всем, я должен увидеть его.

— Если он бандит, тот самый, что в тылу околачивается и людей грабит, — он для меня умер.

Но если есть хоть какая-то возможность… Если он не сделал ничего страшного…

Она взяла новую папиросу, прикурила от старой, помолчала.

— Так что же… Кстати, как вас называть-то мне? Ведь не товарищ начальник. И что там делают ваши люди? У меня здесь зал ожидания?

— Нет, у вас засада. Мы ждем Чистякова. Зовите меня Иван Александрович.

— Глупо. Он прибежал вчера ко мне, оставил этот чемодан.