— Об этом столько сплетничали, но я уверена, что не знаю и четверти правды
Трончиталь почесал за ухом:
— Да и я толком ничего не знаю, хотя был тогда в замке. Поругались они, заперлись в спальне, а потом донна Чечилия в крик. Ее отец велел сломать двери, заходим — а там хозяин, а донья лежит с проломленной головой.
— Он проломил? — спросила Катарина, у которой от такого незамысловатого рассказа похолодело сердце.
— А кто еще? — удивился бывший оруженосец. — Хозяин всегда был крут, и рука у него тяжелая.
— Он сказал — за что?
— Нет, он молчал, донья. Хотя граф на него с кулаками набросился, требовал ответа — а он даже не защищался. И все время молчал.
Катарина погрузилась в невеселые размышления, и Трончиталь засеменил в сторону лестницы, спеша удалиться. Он и в самом деле слишком разболтался, и не был уверен — похвалит ли его за это хозяин, если узнает.
— Дон Трончиталь, — окликнула его Катарина, когда он уже поднялся до середины лестницы.
— А кому продали Офико?
— Тому дону, что выходил от вас, — последовал ответ. — Такой холеный, весь из себя. Забыл, как зовут.
— Дону Тадео?!
— Вот-вот, — подтвердил Трончиталь. — Он прямо заплакал, когда увидел Мордоворота. Хоть и похож на девицу, а сразу ясно, что толк в лошадях знает. Спокойной ночи, донья.
— Спокойной ночи, — пробормотала Катарина.
24. Страсти и подвязка
После ночного приключения с серенадой Катарина проснулась поздно — чуть ли не к обеду.
На столе стояли поджаристые гренки и кувшин с апельсиновым соком, оставленные заботливой рукой Лусии.
Одевшись и позавтракав, Катарина вышла в коридор и остановилась у спальни Хоэля, прислушиваясь. В комнате было тихо, и донна осторожно приоткрыла дверь. Постель была пуста, и только подушка хранила глубокий отпечаток головы, а одеяло комком валялось в изножье кровати.
Лусия сидела в гостиной, плетя тесьму, и сдержанно поздоровалась с Катариной, когда та спустилась.
— Где дон Хоэль? — спросила Катарина, забирая с подоконника позабытую книгу.
— Куда-то умчался с утра пораньше, — ответила Лусия таким голосом, что Катарина не стала больше с ней заговаривать, опасаясь новых упреков по поводу чрезмерного интереса к персоне Хоэля. Но Лусия не смогла долго молчать: — Вы славно повеселились ночью, — сказала она, орудуя челноком для фриволите с таким жаром, что было удивительно, как тесьма не воспламенилась.
