Чёрная обезьяна

Если мне это удавалось, я всё время сдерживал желание как-то по-особенному подмигнуть ему, давая понять, что мы с ним тут самые нормальные среди психов и должны друг друга оценить. Хотелось еще при этом негромко сострить, но шутка ускользала… про что вот, про что сказать? «Вы заглядывали в глаза этим разноглазым?..» или про Вильгельма в ванной?.. про то, что фамилия Рагарин похожа на рвотный рефлекс?.. не то, нет.

Так ничего и не получалось, да и сам Рагарин, похоже, не стремился к частому общению с больными.

Однако его несуетность, невозмутимость и какое-то время казавшаяся почти изящной незаметность зачаровывали меня всё больше. Непонятно почему, но с каждым днем я, помимо собственной воли, стал наделять его все новыми необычными качествами: явилась уверенность, что это замечательно остроумный, склонный к парадоксальному мышлению, тонко чувствующий, втайне страстный, но ведущий аскетичный образ жизни человек.

Через неделю во время обхода я попросил его об отдельном приеме, он, чуть сморщив лоб, велел зайти после обеда.

— Вы совершенно здоровый человек, — заговорил он первым, едва я вошел.

Я с улыбкой кивнул, как будто он сделал мне отличный комплимент.

— Вам нужен какой-нибудь диагноз… вроде посттравматического орахноидита… И долечитесь в травме. Это решит ваши проблемы.

— Да у меня нет никаких проблем, — несколько невпопад влез в разговор я, перебирая пальцами шершавые следы от удара на голове.

— Ну как?.. — сказал он тихо. — Вам нужно избежать службы в армии, и я объясняю вам… — начал он терпеливо, тем тоном, которым разговаривают с глупыми пациентами или с нелюбимой женой.

— Слушайте, — перебил его я. — Вы здесь многое уже видели. Людей на грани рассудка, за этой гранью…

Дмитрий Иванович смотрел на меня просто и мягко, мне это показалось одобряющим.

— Вы сами для себя решили что-нибудь, глядя на все это? — заторопился я с вопросами. — Где кончается рассудок и начинается сумасшествие? Что более органично человеческой природе — смирение или буйство? И когда смирение из святого человека делает опустившееся ничтожество? И когда буйство делает из национального героя припадочного психопата?

Главврач разговаривал со мной некоторое время.

Вскоре мне стало понятно, что у него нет в голове ни одной отвлеченной мысли. И никогда не было.

Велемирский недобиток лежал в отдельной палате, весь в капельницах.

Ему было тридцать восемь лет, и двадцать из них он кое-как, с пятое на десятое, отработал водителем.