Чёрная обезьяна

Теперь, постанывая и жмурясь, он все менял и менял эту запаску, торопился, мороз лез в самые кишки и в куда-то печень, руки насмерть пристывали к резине и железу. И запаска была то огромная, как у КамАЗа, и ее не получалось приподнять и насадить толком, то совсем маленькая, настолько, что помещалась в одной руке, и он отогревал ее в кармане, где она терялась в подкладке.

Приходил зачем-то помочь трудовик из школы, сто лет его не видел, мать позвала жрать, девка включила телевизор, пошла привычная рябь, опять задул ветер, пробежали беззвучные дети в красных башмачках, запаска, наконец, встала как впаянная, болты завернулись, домкрат приспустил машину, и она сразу как-то приосанилась.

«Щас домчим!» — закричал он радостно и побежал вокруг машины, сквозь холод, с домкратом в руке, он был тяжеленный, как будто его крюком прицепили прямо к сердцу, и машина была длинная, как стена, никак не кончалась.

Бежал, скользил, падал, вставал, снова бежал, на исходе сил, схватился за ручку двери, открыл салон, вполз на сиденье и взял баранку в руки.

…Когда я пришел в больницу, он как раз отъехал.

Напевая, в привычном уже дурнотном тумане, я прошелся до подъезда и, сбавив голос, но петь не переставая, поднялся на свой этаж. Тянул себя за песенку, как за веревочку. Замолчал бы — упал.

Что у нас нынче с замком?

Но детей слышу, дети дома, дети мои, дети, дети.

Два голоска, будто я в две разные двери позвонил и они прибежали каждый к своим дверям. Поэтому и отвечать надо дважды, желательно в разной тональности, чтоб дочь поняла, что это я к ней обращаюсь, а сын — что к нему.

— Папа! — задорно ответил дочери.

— Папа! — со звериным рыком сыну.

Они на разные голоса заверещали, что — папа! Это папа! Я сам слышал, что папа! Я первая услышала, что папа!

Замок открыли через полминуты. Я нисколько не торопился. Радостно ждал.

Дверь распахнулась. Дети обняли ноги. Каждому досталось по одной ноге.

Теперь детей можно поднести к лицу. Дочка у лица появляется с выражением самозабвенной влюбленности.

Дальше они некоторое время разговаривали между собой:

— Мы кушали днем, а сейчас уже вечер! — терпеливо пояснял сын.

— Кушали, кушали! — не вникала в пояснения дочь.

— Ничего не понимает, — пояснил сын сам себе.

— Кушали, кушали, — повторяла дочь громко.

— Мама дома? — шепотом спросил я.

Они, наконец, совпали в ответах:

— Отлично. Очень хорошо. Бегите в комнату к себе. Я сейчас вам пельмешки сварю.