Чёрная обезьяна

Еще говорили, что в соседний город отправили посыльного с вестью — и помощь ожидалась уже через день; но в другом месте сказали, что малые люди давно уже стоят вокруг всего города и едва ли посыльный сумеет миновать их посты даже под водою.

Сплошь и рядом застревали повозки с ранеными. Мулы скользили в помоях, порой падали на колени и горестно мычали. Одна повозка перевернулась, и раненые с неизвлеченными стрелами и резаными хлюпающими ранами плакали, копошась в осклизлых нечистотах.

Тут же перебегали дорогу напуганные, но все еще жадные куры; когда раненые взмахивали руками, куры с кудахтаньем взлетали, а потом снова стремились в колею поклевать.

Чем дальше шел мальчик, тем больше замечал, что в городе никто не знал, как себя вести.

Торговцы сначала закрыли лавки, а потом открыли. Хорошо продавалось вино, многие его пили прямо возле лавок. Кто-то покупал и спешно уносил, казалось, совсем не нужные сейчас вещи: платья и украшения.

Возможно, их продавали дешевле, но куда горожане хотели пойти в этих платьях и зачем торговцам были нужны новые деньги? Может быть, они надеялись выторговать у малых людей свою жизнь?

Женщины кричали, ругались и плакали.

Мальчик отчего-то непрестанно икал, сглатывая кровь во рту и сплевывая крошево молочных зубов.

Юный гончар свистел в свистульку, так и оставаясь на цепи: видимо, у его родителей не было никакой причины его отпускать.

Проходя мимо виноградников, мальчик увидел безумного сына лекаря — он бродил там и ел ягоды.

Из виноградника выбежал грязный и мокрый мул, волоча одну оглоблю, огляделся и опять ушел в заросли.

Через мост мальчик перешел вослед за повозкой с тяжело раненными — лекарь работал на другом, пологом и чистом берегу, возле воды, под навесом, но многие изуродованные и окровавленные лежали просто на земле. Только безухий, прибежавший вперед мальчика горожанин сидел, обмотанный ветошью и время от времени дергался из стороны в сторону, словно кто-то ему отвратно пел в самое ухо, а он стремился не слышать этого.

На тех, кого подносили к лекарю, резали и рвали одежду. А дальше лекарь решал, извлекать стрелу или нет, прижигать огнем или обмывать водой, поить травами или не давать воды.

Возле раненых суетились и плакали женщины.

В новом городе было куда тише, и, когда смолкли нудные обиды раненых, показалось, что ничего не происходит вовсе.