Чистая книга: незаконченный роман

У меня костья да мяса нету, а горлом-то Бог не обидел. Как труба. – И старушонка, не то пробуя свой голос, не то для того, чтобы умиротворить Огнейку, заревела белугой – стекла задрожали в рамах.

Ребятишки – их уж под полатями наросло, как грибов в лесу в урожайный год, – молча, задрав кверху головы, как на чудо, смотрели на крохотную старушонку. И та в грязь лицом не ударила. Ножки коротенькие в цветных шерстяных чулках домашней вязки с печи свесила (никогда лежа не пела, не сказывала), голову в синем полинялом повойничке вскинула – на глазах выросла.

– Ну чего сказывать-пропевать?

– Про Зайку да Лисоньку!

– Нет, про Кастрюка.

– Про медведя, про медведя! На жернове-то который летает.

Махонька – явно для того, чтобы задобрить все еще сердитую, надувшуюся Огнейку, – сказала:

– А вот что моя подружка прикажет, то и петь-сказывать буду.

– Ну тады про медведя, Махонечка, ладно? – чуть не плача, прошептала Огнейка.

Впереди, средь тех, кто был поближе к печи, рассмеялись.

А задние ловили каждое слово с раскрытым ртом, да и Федосья, даром что не первый раз слышит небылицу, тоже напрягла ухо.

Шепеляво, жиденьким ручейком выкатились первые слова из беззубого старого рта. Махонька это и сама понимала.

– Худо чего-то ноне зачала, – сказала она недовольно. – Всё на мели, всё на мели, никак не могу на глубь выйти. Ну-ко, я еще раз пропою.

Она прокашлялась и заново повторила пропетые строки. И тут как будто прорвало плотину: голос ее разлился рекой, но рекой веселой, с подскоком, с игрой на перекатах: небылица-то была плясовая.

Тут прыснули сразу с десяток ребятенок – живо представили себе корову, но Махонька орлицей вскинула голову: чтобы никто не посмел ее перебивать. Не любила, когда к ее слову отборному липла мякина.

– Буде заливать-то! – громко, на всю избу, выкрикнул Васька, старший брат Гаври. – Медведь-то не летает.

– Загунь! – с ходу обрезала его Махонька. – Мой летает! – И она, какое-то мгновенье сердито поплямкав губами, опять заулыбалась: любила сказывать небылицу.

– Всё, – шумно выдохнула Махонька и поклонилась.

– Ишо, ишо! – дружно, на все голоса закричали детишки.

Федосья, убаюканная Махонькиным голосом и пригретая мартовским солнцем, заставила себя встать.