Чистая книга: незаконченный роман

И что же! Установим трудовую власть. И этот Афонька будет руководить Иваном, давать ему указания. Но ведь Афонька ничего не умеет делать. Он мозгляк, пьяница. Его бедняцкое положение не только патент ему на будущее. Но ведь это бедняцкое положение и развратило его, убило в нем многие качества.

– Это барский взгляд на бедняка.

– Да откуда же у меня барский взгляд на бедняка, когда я сам бедняк.

– Ты заражен предрассудками господствующих классов. Пережитки.

– А, я заражен. А вот твой Афонька не заражен. Но почему же ты допускаешь, что я могу быть зараженным, а Афонька нет?

С другой стороны, вот сын дворянина.

– Болтовня. Вздохи перетрусившего интеллигента. Главное сейчас – свергнуть царизм. А не распыляться по пустякам.

– Согласен. Главное – свергнуть царизм. Но перспективу надо иметь.

– Это все мелочи. Разберемся потом.

– А не поздно ли будет разбираться потом? А ну как Афонька, вняв своему божественному происхождению, начнет костылять и Ивана и честного дворянина-интеллигента? Не лучше ли сейчас классовый подход к человеку дополнить еще и другим – нравственным.

Да, хорошо, если бедняк хороший человек. А если нет – так и сказать: извини. Но ты не можешь претендовать на особое руководящее положение.

У революции одна мерка – ценность данного человека. А то как бы не вышла пугачевщина из нашей революции. А то и хуже чего. Придут Афоньки к власти (есть Афоньки и не в бедняцком классе) – так ведь они, чтобы удержаться у власти, начнут костылять других.

То же о партии. Не выльется ли это в диктатуру кучки людей? Бесконтрольность и т. д.

Буров не интересуется жизнью деревни. Не она поведет страну к будущему. Для него жизнь в деревне – наказание. «Идиотизм деревенской жизни». Да, в лучшем случае его интересует бедняк, его ненависть к имущим, его взрывная сила. И поэзия деревни, песни, радости людей не трогают его холодное сердце. В них нет взрывной силы революции. Это муравейник, бестолковый муравейник, извечно топчущийся на одном месте, живущий по законам биологии.

И, проходя по деревне, он потухшими, равнодушными глазами смотрел на этот муравейник. Он был нелюдим. Выходил на гору и, скрестив руки, смотрел на потухающий запад. И тут глаза его иногда загорались, ибо там были города – его опора.