Чистая книга: незаконченный роман

Царь… Год назад 9 января питерские рабочие, доведенные до отчаяния нищетой, отправились к царскому дворцу, чтобы вручить ему петицию, бумагу, в которой были описаны все их беды… Царь приказал расстрелять народ. И вот тысяча человек было убито.

– И ты за это сорвал царя со стены?

– Да, во время утренней молитвы, когда нас выстроили в актовом зале гимназии и батюшка возгласил многие лета царю нашему, я выскочил из рядов, подбежал к портрету, выхватил нож и хотел в знак своего протеста пырнуть в портрет ножом. Но меня схватили учителя… А потом увели в жандармерию…

В ссылке Юра всему учился заново.

Политический младенец. А потому все воспринималось обостренно и свежо.

Вначале была только беспредельная романтика – высокие слова о революции, о ненависти к тиранам, о любви к угнетенному брату (огромный подъем! Счастливейшие дни!), а потом уже живые революционеры, реальный мир революции.

На Пинеге, в Архангельске или раньше, Юра встретился с реальными революционерами.

И что же? Все за революцию, все за народ, все за свободу, за справедливость – но какая разница в революционерах, какая вражда между ними! Вражда не на жизнь, а на смерть.

И это поначалу его просто оглушило. Этого он не понимал. А потом наступило самое трудное: надо было выбирать между революционерами. Надо было определиться. Все спрашивают, с кем ты, кто ты, что исповедуешь? А что он мог сказать?

Говорил эсер – он воспламенялся, говорил большевик – он тоже увлекался, говорил запоздалый народник, «апологет кулака», как расценивали его иные ссыльные, он и в его словах находил правду.

Впечатление было такое: все за народ, все против угнетателей. Но народ в их устах был разный. Они по-разному говорили о конкретном мужике. И однажды Юра плюнул на все политические платформы и пришел, как ему казалось, к единственно правильному выводу: начать с изучения этого самого народа, этого самого мужика, из-за которого весь сыр-бор.

Юра, несмотря на проклятия товарищей, входит в обычную крестьянскую жизнь. Изучает весь крестьянский мир: нравы, обычаи, ремесла – до всего ему дело! И затем – этнографию, фольклор.

Между прочим, читает «Калевалу» и русские сказки. И приходит, как ему кажется, к потрясающему выводу: особенности национального характера уже там, в истоках эпоса. Финн – все своими руками, а русский: расчет на чудо… А от этого наблюдения он приходит к другому очень важному выводу: теория марксизма не может быть приемлема для всех народов… о национальном своеобразии социализма.