Потом появился охотник из Московского отделения, деловито понюхал воздух, лениво просканировал дом и, напомнив о сроках постановки на учёт, свалил, предварительно записав наши данные.
Стеча, как единственный почти Москвич, тоже умотал искать нам гостиницу, ибо желающих ночевать в разрушенном доме не оказалось. Даже Захар хоть и скривился, но спорить не стал и выдал здоровяку немного денег. Сейчас они с Гидеоном повторно проверяли дом и оценивали повреждения.
Банши посапывала в кузове. Она первая смекнула, что лучше спального места пока что не найти, закинулась обезболивающим и, сославшись на стресс, ушла отдыхать.
Я тихонько расположился в кабине, на пассажирском сиденье. Откинулся и, глядя в окно, встречал рассвет. На коленях у меня лежала коробка, размером с обувную."
"Пыль я уже стряхнул, бантик сорвал, но открывать не торопился. Прочитал выцветшие чернила на пожелтевшей открытке. Коротко и ясно, в лучших традициях Гордея: «Моему внуку будущему охотнику Ордена на шестнадцатилетие».
В предвкушении, как те мальчишки, к которым на день рождения приезжает дедушка из другого города и привозит нечто особенное, я не торопился.
Хотелось помечтать. Представить, как я мог бы получить этот подарок в кругу семьи. Как нетерпеливо, под смех родителей, рвал бы упаковку. Как на меня косился бы дед, ожидая мою реакцию.
Даже фобосы притихли, взяв на себя роль тех самых зрителей, ждущих мою реакцию. Правда, с терпением у них было не очень.
«Матвей, рви ее уже, запарил…» — как бы без эмоций и с легким насвистыванием поддел меня Муха.
«Ой, будто этот дикарь мог что-то интересное приготовить…» — фыркнул Ларс: «Сколько оно здесь пролежало? Лет двадцать? Еще пара часов роли не сыграет…»
Я достал финку, подрезал бумагу и аккуратно провел по периметру, срезая верхнюю часть. Внутри оказалась деревянная коробка с треснутой крышкой от моего падения. Мда, аккуратничать смысла больше не было. Я разорвал остатки упаковки, освободил красивый лакированный футляр и, повернув защелку, откинул крышку.
Еще одна бумажка. Смесь рекламного талона с гарантийным и инструкции в довесок на десяток листов, а в углублении под ними лежал револьвер.
Темная сталь с гравировкой в виде крестов и церковных символов и надписью на стволе: FIAT IUSTITIA, RUAT CAELUM.
«Да свершится справедливость, даже если небеса упадут…» — профессор озвучил перевод, пока я водил по надписи пальцем.
Я достал револьвер — чувствовалось, что крепкий и пробивной, но при этом не зверски тяжелый.
