«Как такое может быть, — задавалась она мыслью, глядя на руки, аккуратно сложенные на коленях, — что мое бедное сердце все еще бьется в груди? Я должна позвонить Джейн».
Выйдя из церкви, они с разрешения Гамаша отправились за золотистым ретривером Джейн по кличке Люси, и теперь собака свернулась калачиком у ног Клары, словно переживая свою невосполнимую утрату.
Питер гипнотизировал взглядом воду в чайнике, ему хотелось, чтобы она побыстрее закипела, и он бы мог заварить чай, и тогда все встанет на свои места.
«Быть может, — говорили ему ум и воспитание, — если ты заваришь чай и поболтаешь о чем-ни-будь, время повернет вспять и ничего плохого не произойдет». Но он прожил с Кларой слишком долго, чтобы не признавать очевидного. Джейн была мертва. Убита. А он должен утешить Клару и каким-то образом хотя бы немного поправить положение. Но он не знал, как. Роясь в буфете с той поспешностью, с какой военно-полевой хирург отчаянно разыскивает нужный бандаж, Питер отшвырнул в сторону чай «йога». За ним последовал чай «травяная гармония», хотя он на несколько секунд задумался, держа в руках чай с ромашкой.
Но нет. «Сосредоточься», — приказал он себе. Он знал, что успокоительное средство, любимый наркотик англичан, находится где-то здесь. И его рука стиснула коробочку в то самое мгновение, как засвистел чайник. Насильственная смерть требовала чая марки «Эрл Грей», «Седой граф». Ополаскивая заварочный чайник кипящей водой и морщась оттого, что на руку ему попали несколько капель обжигающей влаги, он выглянул в окно и увидел старшего инспектора Гамаша, сидевшего в одиночестве на скамеечке на деревенской площади.
Похоже, инспектор кормил голубей, но ведь такого просто не может быть. И Питер вновь перенес все свое внимание на исключительно важную задачу — правильно заварить чай.
Арман Гамаш сидел на скамейке, наблюдая за голубями, но при этом его занимала, главным образом, сама деревня. Такое впечатление, что прямо на глазах деревушка Три Сосны впадала в летаргический сон.
Водоворот жизни, шум и суета постепенно замирали. Голоса умолкали, шаги замедлялись. Гамаш просто сидел и занимался тем, что умел делать лучше всего. Он наблюдал. Он смотрел на окружающих, на их лица, запоминал их действия, там, где это было возможно, вслушивался в то, что они говорили, хотя люди обходили стороной его деревянную скамейку и до его ушей долетало немногое. Он подмечал, кто вступал в разговоры, а кто нет. Кто обнимался, а кто лишь пожимал руки.
