Чудовищное предложение

Я удивительно быстро нашла с ней общий язык и сама не заметила, как мы обе стали лучшими подругами.

Если бы не она, приспособиться было бы слишком сложно. Конечно, Аарон мне помогал как мог, но муж – это муж, а подруга – это совершенно иной уровень доверия. Я делилась с ней, она со мной. Совершенно неожиданно я узнала ее историю с Томасом и была поражена, через какую грязь ей пришлось пройти, и какие испытания выдержала ее сестренка в борьбе с ужасной болезнью.

Мало-помалу наша дружба начала давать и другие плоды – Аарон с Томасом тоже нашли точки соприкосновения.

– Одри! – Алисия помахала у меня перед лицом рукой. – Ты чего задумалась?

– Да так… просто.

– Пошли лучше в дом. Нужно приготовить ужин нашим мужчинам.

Я кивнула:

– Только Вейда в стойло уведу, переоденусь и сразу же помогу тебе.

Конь позади меня недовольно всхрапнул.

– Пошли, скакун, – игриво позвала я, потянув за поводья.

Коршун-Вейд, тот самый смеска араб, послушно поплелся за мной. К сожалению, скаковой лошади из него так и не вышло. Не прошел какую-то там комиссию. Однако Аарон все же выиграл суд и вернул себе деньги за то, что его обманули в сделке. Вейда он тоже оставил себе в качестве моральной компенсации.

Все это было примерно два года назад… Как сейчас помню: Аарон приехал радостный с решением суда, а я ему не менее радостно сообщила другую важную новость – что у нас будет ребенок.

Его лицо в тот момент нужно было фотографировать, но я не додумалась заранее приготовить камеру. А в следующие месяцы с Аароном стали происходить изменения, которые не могли не радовать.

Он начал делать настоящие шаги навстречу матери. После свадьбы они почти не общались с Моникой Зейн, зато чем больше становился мой живот, тем чаще она появлялась в нашем доме.

– Я понял одну важную вещь, – признался муж в один из дней. – Если у меня не было матери, то я не вправе лишать дочь бабушки. Пусть хоть у нее она будет.

И Аарон оказался прав.

Когда родилась Мелисса, Моника будто обрела жизнь заново. Та психологическая травма, которую она пережила, наконец-то начала заживать. Моника собрала в себе столько материнской любви, которую не додала Аарону, и теперь, будто мировой океан, выплескивала ее на внучку.