И все же он изловчился, глянул и диву дался: не стало окоема! Курган или отступил так далече, что не имался оком, или расправился и слился с унылой марью.
– Постой-ка, Первуша! Туда ли мы идем? Не сбились ли? Не водит ли нас леший?
Феофил молитву оборвал на полуслове, воззрился вдаль и тоже ничего не увидел. Лишь марь одна с чахлым кедровником, а далее синяя, непроглядная дымка... Однако же, креста не опуская, инок еще прошел вперед, споткнулся раз, другой и встал. Был полдень, и хоть тускловатое, но солнце только что озаряло землю, и вдруг свечерело вмиг, исчезли тени и опустилась мгла.
Опрята сразу же вспомнил хозяина горы Рапейской и встал, словно наткнувшись на рогатину.
– Сие есть месть нам, Первуша...
– Чья месть?
– Уралу даров не воздали. Он и погасил свет...
Инок разозлился и самого чуть крестом не стукнул.
– От кого сих поганых словес наслушался? Уж не вожатый ли речи сатанинские ведет?
– Коли быть обратному пути – по три камня занесем ему на гору, – клятвенно пообещал Опрята.
– И ты понесешь...
Феофил отчего-то остался безответным. Он протер глаза, затем, склонившись, собрал с жухлой травы горсть снега и попытался промыть их – должно, не промыл...
– Опрята? – через минуту позвал он. – Сие не солнце погасло... Мы ослепли.
– Знать, не подсобил нам крест, Первуша. Не силен в земле Тартарской встать выше чудского заклятья.
Тут Первуша взбугал, ровно бык племенной, схватил крест, как меч, вознес над головою и умчался во тьму, туда, куда стоял лицом.
И долго еще над черной марью слышался его удаляющийся рев, покуда расстояние не поглотило все звуки.
Воевода же прислушался к могильной тишине и, уверовавшись, что теперь и оглох, нащупал кочку и сел, ибо не знал, в какую сторону идти, да и след ли вообще двигаться куда-либо. Коль не снимет заклятья Первуша, Опряте за сей поход ответ держать перед ватагой. И уж лучше ослепнуть и оглохнуть, принять на одного себя и род свой кару от чудских чар, нежели чем подвергнуть ей всю ватагу.
По стародавнему обычаю предводителя, сгубившего товарищей своих, ушкуйники казнили смертью позорной и гнусной – выматывали кишки на греби, садили в ушкуй и отпускали.
Былинного Соловья Булаву так и покарали за то, что он не привел ватагу на край света..."
"Тяжкими были думы в тот час у Опряты, в пору хоть самому кишки вымотать.
