Она, Любочка Филановская, такая образованная, такая тонкая, глубокая, высокодуховная, – и эти ужасные сны, которые спустя какое-то время стали казаться ей мерзкими, и эти дурацкие мечты, и глупое заглядывание в его синие глаза, как будто в них могло быть что-то еще, кроме самих глаз. Даже воспоминания о своей любви казались ей унизительными и обидными.
Она ни минуты не сомневалась в том, что записки присылал ей именно Сергей Юрцевич. А Тодоров утверждает, что он уже несколько лет как умер. Кто же тогда их пишет? Неужели его сын? Она кривила душой, когда говорила Тодорову, что не знает точно, какого пола ребенок Юрцевича, прекрасно она это знала, просто хотела всячески подчеркнуть, что мало общалась с «этим негодяем» и практически ничего о нем ей не известно.
Наконец Любови Григорьевне удалось взять себя в руки и признаться себе самой, что на самом деле нервничает она вовсе не из-за своего рассказа. «Господи, пусть окажется, что записки присылает сын Юрцевича! Пусть выяснится, что это он! Потому что если это не он, то…» Даже думать об этом было страшно.
* * *Как обычно, вместе с Сашей в квартиру врывался ураган эмоций, звуков, запахов свежего воздуха (и как только он умудрялся им пропитываться, сидя в офисе или в машине?) и дорогого парфюма, коробок и пакетов с продуктами и подарками.
– Люба! – прокричал он прямо от порога. – Смотри, что я тебе принес! Ты обалдеешь! А где Тамара? Не спит? Тащи ее сюда, я ей купил потрясающий наряд, сейчас будем мерить.
С самого детства мальчики звали тетку и бабушку по именам. Тамара Леонидовна, борясь за сохранение молодости, запретила внукам называть себя бабушкой, Люба же, общаясь с детьми, принципиально не пользовалась словами «мама» и «тетя», а коль дети этих слов не слышат, то откуда же им научиться их употреблять? Никаких «иди к тете» или «тетя будет сердиться», только «Люба» или «я». Потом, по мере взросления, Саша и Андрюша, конечно, разобрались, кто кому кем приходится, и отчетливо понимали, что мама умерла, когда их рожала, Люба – мамина сестра, то есть их тетка, Тамара – Любина мама и мама их собственной мамы, то есть бабушка, а Григорий Васильевич – дед, который, к слову сказать, вовсе не возражал против такого обращения и даже радовался, слыша короткое, крепкое и в то же время такое уютное слово.
Не «дедушка», а именно «дед».
– Я принес грунтовые помидоры, свежую зелень и отличную брынзу, сейчас будем есть греческий салат.
