– Та-ак, Маша Григорьева, рассказывай, что с тобой случилось?
– Меня ночью вытащили из постели и заперли в холодной комнате, босиком, в одной ночной рубашке, – начала Маша, стараясь не встречаться взглядом с мутноглазой теткой.
– Вот просто взяли и заперли? Ни за что?
– Я читала под одеялом.
– Как это под одеялом? В темноте?
– Нет. У меня был фонарик.
– Та-ак. А почему же ты читала? Не могла уснуть? У тебя бессонница?
– Нет никакой бессонницы, – слегка рассердилась Маша, – просто я привыкла читать перед сном, и все.
– Та-ак. Ну ладно. Давай подробно, с самого начала. Ты читала под одеялом. Что было дальше?
– Воспитательница отняла у меня книгу, фонарик, потащила на третий этаж и заперла в холодной комнате. – Неожиданно для себя Маша замолчала и всхлипнула.
Рассказывать этой Франкенштейн-2 о том, как влажная лапа лысого парня нырнула к ней под рубашку, оказалось совершенно невозможным делом, просто язык не поворачивался, и, чтобы сменить тему, она попросила:
– Вы не могли бы связаться с моей мамой? Мне надо поговорить с ней, хотя бы по телефону.
Вместо ответа повисла странная тишина. Психиатр уставилась на Машу, тонкие подрисованные брови поползли вверх и поднимались все выше, пока не исчезли под ободком зеленой шапочки.
– Та-ак, деточка, – произнесла она наконец, совсем новым голосом, тихим, ласковым и фальшивым, – скажи мне, пожалуйста, как тебя зовут?
– Маша Григорьева.
– Сколько тебе лет?
– Тринадцать.
– Ты помнишь свой домашний адрес и телефон?
Маша продиктовала, удивилась, что тетка не записывает, только кивает, и тут же пояснила:
– Мама сейчас не дома, она в больнице, хотя не исключено, что ее уже выписали.
Если дома никто не подходит, надо позвонить моей бабушке, Зинаиде Алексеевне, правда не стоит ей сразу рассказывать про мой перелом, у нее больное сердце… – Маша опять запнулась, застыла с открытым ртом, потому что тетка вдруг вскочила и, не сказав ни слова, пулей вылетела из палаты.
Вскоре из коридора донесся ее голос, уже не фальшивый, а вполне естественный, скандальный и злой:
– Как это – скрывают? Почему? Надо было предупредить, что она ничего не знает! Вы меня ставите в идиотское положение! Вы это нарочно, что ли, делаете? Как так можно, не понимаю!"
"Через несколько минут явилась целая делегация врачей, и вместо Франкенштейн-2 с Машей беседовал очень приятный пожилой доктор.
У него были нормальные человеческие глаза, в которые можно смотреть, и в голосе ничего фальшивого, и никаких педагогических «та-ак».
