Чужая жизнь

— Я только разогрелся, непокорная, — тихий голос был до неузнаваемости жесток.

Но пальцы перестали терзать моё тело. Алиас придавил меня, резко дёрнул бёдрами.

— Ты моя жена, и должна быть покорной, — шептал он между толчками.

Я же сминала простынь, пыталась подстроиться. Почему он не давал мне разрядки? Почему был таким медленным. Его губы прошлись вдоль подбородка, я хотела, чтоб он поцеловал меня в губы, он этого не происходило. Уголки губ. Щёки, снова подбородок, шея, плечо, но только не губы. А медленные движения уже приводили в бешенство.

Я жалобно всхлипнула. А затем и вовсе готова была провалиться сквозь землю. Ведь знала, что нельзя ему доверять. Он покинул моё тело, я почувствовала стыд и неудовлетворённость. Я свела ноги вместе и перекатилась, желая поскорее покинуть место своего позора. Только стоило оказаться мне на животе, как я услышала удовольствие в голосе Алиаса:

— Молодец, вспомнила.

Я не поняла, что я вспомнила, так как вспоминать мне в принципе было нечего. Обернулась, а он снял стянутые на бёдра трусы, оголившись окончательно, затем ухватил руками мои ноги и потянул на себя.

Я даже не успела сообразить, чем мне всё это грозит, как мои трусики присоседились к его на полу, а я была поставлена в очень неприличную позу. И снова пальцы первыми окунулись в горячее и уже влажное лоно, и только после этого Алиас взял меня, прижимая мои ягодицы к своему паху.

— Любимая, — произнёс он, медленно выходя из меня.

Я пребывала в растрёпанных чувствах: и радостно, что продолжаем, и чертовски стыдно.

Ну во что я опять влипла? Почему не могу остановить это безумство? Почему стону, когда он наполняет меня своей плотью? Где отрезвляющая боль и неприятные ощущения?

Не было ничего, что могло привести меня в чувство. Я припадала на локти без сил. Я стонала, когда он просил, вздрагивала, когда шлёпал по ягодицам. Извращенец не давал разрядки, заставляя вспомнить, где я и в какой позе. Я была готова умолять его, вот только о чём, никак не могла определиться.

— Пожалуйста, — шепнула, и яростные натиски стали чаще.

Амплитуда резко изменилась. Груди плясали в такт его бёдрам. Мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно и прекратилось немедленно. Когда в животе всё скрутило, я, наконец, с облегчением застонала, а перед глазами всё поплыло. Волнами накатывали судороги, а тело пело. Но манаукец не останавливался, толкаясь в меня, пока сам не достиг своего пика наслаждения. Я долго не могла прийти в себя, лёжа рядом с ним, потная, слабая.