Погибшей Таськи…
А она, выходит, жива?!
Выходит, так…
Тася шепнула что-то на ухо напарнице, показывая на Егорыча, но все внимание той было всецело поглощено очередью, пивными кружками, рюмками «беленькой», влажной, липкой мелочью и замусоленными денежными бумажками, поэтому она только покладисто кивнула.
Тася выбралась из-за стойки, подвела Егорыча к столику в углу, под табличкой: «Служебный. Не обслуживается!» – и села напротив, комкая фартук и поглядывая на старинного знакомца не то с радостью, не то с опаской.
Он расстегнул верхнюю пуговку рубашки – жарко было, душно, дым так и висел в воздухе. Кругом галдели во весь голос, силясь перекричать репродуктор.
– Таська, – усмехнулся Егорыч, – как же ты тут, в таком шуме-гаме?
Она вяло махнула рукой, и голос ее звучал вяло, устало:
– Да я как-то… Я сначала плохо слышала из-за контузии, а потом привыкла. – Обвела равнодушным взглядом людскую сутолоку: – Тут жизнь кипит, люди меняются. Так и не замечаешь, что ты одна. У меня же после войны не осталось никого.
Егорыч все глазам не верил, смотрел на нее да головой покачивал.
– Чего ж замуж-то не вышла? – спросил с подначкой.
Тася только плечами пожала да глаза отвела.
Егорычу не надо было объяснять!
– Конечно! – воскликнул гордо. – Поди найди такого, как наш товарищ политрук!
– Да и не искала я, – медленно проговорила Тася. И уставилась на Егорыча молящими глазами: – Егорыч, миленький… ты же знаешь что-то про Мишу? – И, словно спохватившись, поправилась застенчиво: – Про товарища Говорова?
– Жив-здоров! – радостно сообщил Егорыч.
– Жив-здоров Михаил Иваныч!
– Ясно, – пробормотала Тася. – Хорошо. Слава богу… Главное, здоров…
Егорыч смотрел и головой покачивал. Война людей не жалела, не баловала, он всякого навидался, но что осталось от прежней Таськи, от этой веселой пташки-милашки, которая, бывало, летела навстречу товарищу политруку с выражением такого счастья в огромных серых глазах, что даже у сторонних наблюдателей сердце щемило и ни у кого не поворачивался язык бросить привычное похабное словцо… Люди даже не завидовали этим двум – только улыбались растроганно, глядя на ошалелую от любви пару.
И Михаила Ивановича война пригнула, слов нет, и война, и послевоенное – все, что навалилось на него огромной тяжестью и дома, и на службе, но Таська-то… Вот уж правда, после той бомбежки выбралась из-под вагонных обломков одна только тень ее, равнодушная ко всему на свете.
Конечно, одна-одинешенька, все на свете потеряла.
