Внезапно что-то вспомнив, Слащёв поднял глаза на Мустафу:
— Извините за допущенную оплошность! — сказал он. — Вы не станете возражать против прибавления в моем семействе?
Мустафа улыбнулся:
— Меня с молодости приучили не возражать генералам.
Василий посмотрел на Мустафу, на Слащёва:
— Прошу прощения, если что не так. Собачка-то наша, российская.
— Все так! — твердо сказал Слащёв. — Этот вопрос закрыт.
— Пойду! — Василий поднял глаза на Слащёва. — Не знаю, свидимся ли еще когда?
— Земля круглая, Василий. Может быть, когда-нибудь где-нибудь наши дороги пересекутся? Буду рад снова тебя видеть.
Спасибо тебе за все. Ты спас мне дочь. Этого я до смерти не забуду, — последние слова Слащёв произнес глухими голосом и внезапно отвернулся. Понемногу сдавали нервы у генерала.
Затем они проводили Василия к калитке. Там еще раз попрощались. И долго глядели ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Шло время. Отшумели зимние дожди. Слащёв уже почти совсем забыл о своем письме.
Но в один из ранних весенних дней к его дому пришел Мустафа.
Слащёв увидел его светящееся радостью лицо.
— Вам письмо, генерал! — и протянул Слащёву небольшой конверт. — Чувствую, в нем хорошие для вас новости.
Слащёв тут же, на пороге, разорвал конверт. На четвертушке бумаги мелким экономным почерком в нем от руки было написано:
«Генерал-лейтенанту Слащёву-Крымскому.
Милостивый сударь! Ознакомившись с содержанием Вашего к нам обращения и отдавая отчет в исключительно тяжелом положении, в котором оказалась Армия и беженцы, Бюро политического объединения считает своим долгом с решительностью настаивать на мысли о необходимости в переживаемый момент общественного и индивидуального единения организаций, групп и отдельных лиц, представляющих антибольшевистскую Россию.
Не отрицаю вместе с тем возможности ошибок, неизбежных во всяком, а тем более в исключительно трудном деле.
Прошу принять уверения в моем совершенном уважении и преданности. Юренев».
Слащёв даже не сразу понял, что это ответ на его письмо.
О чем оно? На какой мысли с особой решительностью настаивал господин Юренев?
И он понял: эти господа политические деятели не читали его письма. А если и прочитали, то не вникли в его смысл. У него и у них были разные взгляды на происходящее. Даже здесь, заброшенные в чужие края, они продолжают настаивать на войне до победного конца. Но кто их поддерживает? Кого и каким способом привлекут они в свои ряды, кто согласится встать под их знамена? Об этом он и написал им.
